Надия неподвижно застыла рядом с Руном. Эммануил, пошатываясь, отошел на шаг назад.
Сангвинисты тоже все поняли.
Словно повинуясь молча поданной команде, Рун рванулся вперед, Эммануил и Надия бросились за ним.
Веки у распятого на кресте поднялись; выражение лица при этом чуть изменилось. И в этих раскрывшихся щелях снова засветилась жизнь — вернее, то немногое, что еще оставалось в теле. Пристальный взгляд этих остекленевших голубых глаз распятого отыскал Руна и остановился на нем, как бы пытаясь разделить с ним свою бездонную печаль.
Эти глаза, полные безысходного отчаяния, не оставили никакого сомнения в том,
Рун мысленно округлил это лицо, окружил его серебряными волосами, вообразил, что чуть припухлые губы улыбаются и эта улыбка светится мудростью всех прожитых веков. В своем сознании он слышал этот энергичный в прежние времена голос, объясняющий тайны истории, судьбу и участь сангвинистов. В свое время этим телом владел сильный и мудрый священник.
Падре Пирс.
Один из друзей навеки.
Этот ученый пропал семьдесят лет назад во время экспедиции по поиску Кровавого Евангелия. Когда он не вернулся, церковь объявила его погибшим. Однако, как теперь выяснилось, нацисты взяли его, чтобы обречь на десятилетия мучительных страданий.
Эммануил, упав на колени, взмолился:
— Падре Пирс… как это могло произойти?..
Голова старого пастора снова упала на грудь, как будто у него не было больше сил держать свой тяжелый череп в прежнем положении. Погасшие глаза нашли Эммануила.
—
По лицу Эммануила потекли слезы, напомнившие Руну о том, что падре Пирс нашел и ввел Эммануила в сообщество сангвинистов. Он не только заменил Эммануилу отца, но и стал его спасителем.
Эммануил потянулся к почерневшему штырю, пригвоздившему голые ноги пастора, сложенные одна поверх другой, к вертикальной стойке распятия. Двумя другими гвоздями его ладони были припечатаны к поперечной перекладине. Капельки черной высохшей крови запеклись вокруг каждой раны.
— Осторожно! — вырвалось у Надии, стоявшей рядом. — Он пригвожден посеребренными гвоздями.
Эммануил потянул на себя толстый штырь, удерживающий ноги пастора, обжигая при этом собственные пальцы. Надия поддерживала его со спины.
— Пока не поддается.
Эммануил злобно зашипел на нее, обнажив клыки.
— Посмотри на него. Он что, недостаточно настрадался?
— Дело в том, — невозмутимо ответила Надия, — за что он страдал. Кто пригвоздил его здесь и почему?
—
Казалось, что падре Пирс изо всех сил старается подчинить себе снова и свой язык, и свое сознание, перескакивая при этом с одного наречия на другое, подобно тому, как картины и образы, вызванные душевным расстройством, мелькали перед его глазами.
Рун пристально смотрел на то, во что превратился ученый-сангвинист.
— Снимите его.
Надия, казалось, готова была возразить, но Рун, опустившись на колени, осторожно и бережно поддержал ноги пастора. Эммануил, выдернув стержень, приковавший его за ноги, отбросил его в сторону и потянулся к рукам пастора.
Пирс оставался безразличным к тому, что происходит рядом. Его закатившиеся глаза смотрели на сводчатую крышу и ее черное покрытие.
—
Лицо Надии помрачнело. Она посмотрела в ту сторону, куда был направлен вялый взгляд пастора, — на орду икаропсов.
— Так это пастор Пирс сотворил эти нечестивые создания!
—
Руна больше интересовали не богопротивные деяния, а ответы на мучившие его вопросы.
— У него не было выбора. Он ведь должен был чем-то питаться, чтобы, будучи распятым на кресте, выжить в течение всех этих десятилетий. А чем еще он мог здесь питаться, кроме как тем, что приносили эти мыши?
Корца представил себе пастора, получающего это мизерное пропитание от черных обитателей своей усыпальницы; вероятно, за эти прошедшие десятилетия ему удалось подчинить их своей воле, заставить их служить ему, использовать их общество для поддержания своего психического здоровья, которое ему все-таки удалось сохранить в этом непроглядно черном одиночестве.
Давным-давно Рун морил себя голодом почти до смерти, как предписывала епитимия. Он помнил, какую боль ему пришлось испытать, и не мог ставить в вину Пирсу то, что он сотворил икаропсов для того, чтобы выжить. Другого способа для этого у него попросту не было.
— И сколько же он здесь пробыл? — спросила Эрин, ее лицо стало белым, как бумага.
— Я думаю, с того времени, как нацисты оставили его здесь. — Надия не сдвинулась с места для того, чтобы поддержать Эрин, которая была явно на грани обморока.
