Он замычал. Волна поволокла по дну, ягодица напоролась на камень. Мир кружился в безудержном хороводе и тонул. Чудом Иванову удалось встать — уровень воды едва доставал до пупка. Подгоняемый шлепками волн, он похромал к желтой полосе пляжа. Небо краснело, как гематома. На его фоне вырисовывался заброшенный отель.
«Моя жопа», — скривился Иванов. В трусы, в шорты набился песок. Было странно переживать о жопе, имея рак легких.
Он выбрался на берег и с удивлением обнаружил, что, пока барахтался в море, на пляже появился еще кто-то. Худощавая брюнетка сидела на краешке развалюхи-шезлонга. Иванов окинул ее коротким взглядом и уставился на воду, которая его так решительно отвергла.
Что это было, черт подери?
Прибой рокотал, перебирая булыжники. Пахло водорослями, в их мокрую подушку проваливались ступни. Иванов больше не чувствовал ужасной вони, принесенной ветром минуту назад. Метрах в пятнадцати от пляжа черным пнем поднимался из пены обломок скалы, пористая вулканическая порода, напоминающая окаменевшую губку. Мог ли Иванов принять ее за человека, стоящего на воде? Так, вероятно, и было. Врачи ничего не говорили о галлюцинациях.
От скалы веяло чем-то зловещим. Весь частный пляж целиком, замусоренный и темный, вдруг представился гиблым и отталкивающим. Над глинистым склоном с обрубком лестницы шевелились блеклые колосья и притаилась «Таласса». Женщина замерла на шезлонге.
«Надо уходить», — отупело подумал Иванов. Он не предвидел такого поворота событий и не выработал план Б. Что ж, побережье Крита огромно, попробует в другом месте. Лишь просохнет…
Зачем?
Выпьет кофе…
Зачем? Зачем? Зачем?
Массируя задницу, Иванов приблизился к шезлонгам. Песок сыпался из-под сырой одежды. Женщина не обращала на Иванова внимания, устремив взгляд в лиловеющую даль. Волосы собраны в пучок и закреплены костяной заколкой. Сарафан с надписями «Крит» липнет к телу. Обветренные губы, облупившийся нос, большие светлые глаза. Брюнетка была ровесницей Иванова. Не красавицей, не уродиной — просто теткой, до которой ему нет дела.
Иванов забрал с шезлонга ключ от номера, сигареты и зажигалку.
— Как вода? — спросила женщина по-английски.
— Хорошая.
Голова закружилась привычно-внезапно. Иванов растопырил руки и плюхнулся на шезлонг. Стальная конструкция заскрипела, проседая в песок. Затмение обволокло черной ватой, и Иванов вздрогнул, почувствовав прикосновение… Женщина дотронулась пальцем до его переносицы.
Тьма схлынула. Иванов заморгал и закашлял. Женщина сидела напротив, очень близко, и смотрела на Иванова своими огромными глазами. Радужки ненамного темнее белков. Она посасывала указательный палец. Запястье окольцевали дешевые браслеты с ракушками и глиняными амфорами.
— Перекупались?
— Вроде того, — просипел Иванов.
— Меня зовут Фоя, а вас?
— Саша. Алекс.
— Откуда вы, Алекс?
С такого расстояния Иванов видел, что сужающееся к острому подбородку лицо гречанки ассиметрично. Смещенный нос, опущенный край рта и глаза разного размера. И все же назвать ее страшненькой не поворачивался язык. Наоборот, внешность женщины приковывала взгляд. Подумав, что таращится слишком откровенно, Иванов опустил взгляд и заметил бирку с ценником, болтающуюся на сандалии Фои. Пять евро девяносто евроцентов.
— Я… из Польши. До этого — из России.
— Я знать русский немного.
— Откуда?
— Глотаю… — Зрачки Фои двигались, будто она вылавливала из воздуха слова. — Полиглот.
— Здорово. Вы здесь живете? Я имею в виду, на Крите?
— Последнее время да. Там. — Фоя мотнула головой.
— Где? — Иванов посмотрел на отель. Здание обрастало сумраком, как мхом. В кустах вскрикнула птичка.
— Побудьте со мной, — вместо ответа сказала Фоя. У нее был хрипловатый, грудной голос. Длинные пальцы перебирали складки подола. Фоя не рассчитала, купив сарафан на пару размеров больше, чем было нужно.
— Эм… ладно. — Иванов разучился болтать с противоположным полом. — Чем вы занимаетесь?
— Путешествовать. Плавать. Рассказывать.
— Рассказывать?
— Рассказать мне что-то. — Фоя смотрела на Иванова широко открытыми глазами разной величины. Он задался вопросом, не приняла ли она чего. Тощая барышня на территории заброшенного пляжа, в сандалиях с биркой. Иванов заерзал на шезлонге.
— Я? Я должен что-то рассказать?
Фоя кивнула.
— Страшно.
— Простите…
— Рассказать мне страшную историю. А я — вам.
Предложение сбило с толку. Иванов посмотрел на водонепроницаемые часы. В это время, по плану, он должен был быть основательно мертв.
— Я не знаю страшных историй.
— Так не бывает. С вами не случаться ничего страшного?
Иванов невесело хмыкнул.
— Как вам сказать.
— Нет, — точно прочитав его мысли, тряхнула головой Фоя. — Страшно-таинственно. До мурашек.
— Извините. — Он собирался встать. — Я не смогу. Буду кашлять.
— Не будете.
Что-то в ее тоне вынудило его остаться на шезлонге. Иванов внимательно посмотрел на Фою. И вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет торопить смерть.
Я бы попробовал завтра…
Иванов вынул из пачки сигарету.
— Не надо курить, — произнесла Фоя.
Он помешкал и выронил «раковую палочку». Ее слизала волна, заполняющая пеной вмятины в песке.
