Фоя выпучила глаза в наигранном ужасе.
— Ты не причинишь мне вред.
— О, я причиню тебе вред, русалочка. — Перед внутренним взором Иванова промелькнули все те случаи, когда он был вынужден применять по отношению к бывшей супруге насилие. Обычно — легкие пощечины, ничего криминального. Лишь единожды он ударил ее кулаком — и не из-за измены, а потому, что Ира, идиотка, завела их в наособицу стоящий коттедж у карьера и заброшенного лодочного гаража и вынудила переживать за ее и за свою сохранность. — Я вскрою тебя, если не продолжишь, — твердо сказал Иванов. Фоя зачарованно смотрела на нож.
— У меня есть история, — сказала она. — О семейной паре, которая нечаянно посетила охотничьи угодия очень опасного человека. Убийцы. И ничего не предприняла, чтобы его остановить.
— Я же не знал! — вскрикнул Иванов.
— Одной из его жертв было семнадцать. Ты можешь себе представить! Куски тела он бросил в море, но душа девочки… — Глаза Фои поменяли цвет. Иванов прекрасно видел, хотя темнота давно заволокла пляж. Они сделались карими. — Душа девочки присоединилась к сотням душ, которые составляли личность морской принцессы. — Радужки стремительно меняли цвет. Зеленые, голубые, карие, серые. Губы Фои растянулись в пародию на улыбку. — Они смотрят на тебя и говорят, что твоей души здесь не будет.
— Я… я… — Кашель не дал Иванову ответить. Ртом пошла черная кровь. Истории перестали действовать. Цепляясь за жизнь, как за буек в ревущем океане, Иванов замахнулся ножом. — Излечи… меня… ты же можешь… сказка… мореплаватель… ты забрала его домой…
Фоя захохотала — звук, с каким волны перебирают гальку.
— Сказка лжет. Тот мореплаватель… гадкий пират… душегуб… Я забрала его в свой дом. Я ела его плоть много лет, но не позволяла ему умереть. Нереидам нужно питаться.
— Но почему! — вскричал Иванов из последних сил. — Почему ты заговаривала боль?
— Чтобы ваш конец был осознанным, — сказала Фоя, меняясь: каждый слог произносил другой голос, мужской, женский, и на все это накладывались шум моря и гомон цикад. — Чтобы вы не ушли, жалея себя, слепые, а прозрели и осознали: за чертой вас ждут голодные тени, отражение всего, что вы совершили здесь. Пока вы слушали, я вела вас в чертоги тумана и тленья, где власть моя безгранична.
Иванов задохнулся от вони. Фоя начала подниматься, растягиваясь в талии и извиваясь верхней частью тела. Бедра ее не двигались, лишь темнели, покрываясь быстро увеличивающимися дырами, уходящими глубоко в мясо и мышцы. Иванов обмочился и выронил бесполезный нож.
Нереида росла, сбрасывая фальшивый облик вместе с одеждой. Сарафан треснул по швам и был унесен ветром. Нити браслетиков лопались, осыпаясь бусинами и ракушками, ноги Фои упали в волну, истлели до костей и исчезли, поглощенные пустотой. Как джинн, вылетающий из бутылки, нереида возносилась над Ивановым, и он увидел, что ее хвост проходит сквозь шезлонг и песок. Черный осколок породы зашатался в море и стряхнул с себя чары. Это был не камень, а кончик исполинского хвоста, раздутого и осклизлого.
Опираясь на хвост, существо раскачивалось над пляжем. Две пары рук шарили в воздухе, пасть раззевалась, щелкая длинными зубами, а взгляд бездонных глаз лишал воли. Иванов заскулил. Нереида подхватила добычу и подняла в небо. Мир закружился, чесоточные коты закричали в унисон с цикадами, просыпаясь на пороге «Талассы». Болтаясь над свалкой шезлонгов, Иванов понял, что не рак сожрет его. И что у морской девы хватит историй, которые заставят Иванова жить. Даже когда он будет молить о смерти.
Ветер подул, задребезжали ставни брошенного отеля. Пляж опустел, словно и не было там никого. Тихо постукивали сталкиваемые прибоем шезлонги. Навзрыд о какой-то утрате скорбели цикады. На столбе у закрывшегося на ночь магазина трепетал отклеившийся уголок объявления. Цветная ксерокопия фотографии запечатлела худощавую брюнетку лет сорока. Текст на греческом извещал о том, где и когда состоится прощание с безвременно ушедшей Фоей Карадинакис: ее любовь была сильнее рака.
Цикады успокаивались, готовясь ко сну. Вдали, на горе, ритмично мигал огонек маяка. Как зримый пульс острова, световое тук-тук-тук. Паузы между вспышками становились длиннее. А потом он погас и больше не загорался.
