Где-то в Тамбовской области, на трассе, Климов сделал привал. Раскорячился под туалетными лампами. Привычно листал новостную ленту. Взгляд запнулся о название городишки. Климов кликнул по ссылке.
«…отмечал удачное ограбление и прирезал собутыльника. Этой ночью в частном секторе на улице Пушкина распитие алкоголя закончилось кровавой вакханалией. Неоднократно судимый гражданин 93-го года рождения жестоко расправился с двумя приятелями, после чего покончил с собой. Причиной бойни мог послужить дележ антикварных монет, похищенных из краеведческого музея. Примечательно, что использовал убийца холодное оружие времен позднего средневековья, также пропавшее из музея».
Под пальцами Климова поползли фотографии. Пол, умытый кровью. Кровавые разводы на стенах. Трупы стыдливо занавешены цензурными пикселями. Амир преклонил колени, немецкий нож – настоящий меч! – он укрепил между половиц, чтобы свободно насадить себя на лезвие. Сталь нырнула в брюхо и вышла между лопаток. Климов шумно оправился и прокомментировал:
– А говорил, не смотришься в старые зеркала.
Смерть рецидивиста оставила его равнодушным. Вон, целые кронпринцы дохли, и ничего. И начхать.
– Слушаю, Платон Иванович.
Шеф любил названивать в процессе приема пищи. И сейчас говорил с набитым ртом, расхлябанно:
– Попутал? Или припух?
– Ни то, ни то! – звонко рапортовал Климов. Перегнувшись через водительское кресло, он огладил закутанную в ткань реликвию: хотел убедиться, что она там, что на заднем сиденье «Вольво» – величайшая загадка человечества. – Возникли обстоятельства, Платон Иванович.
– Ты, пес мордатый, – добродушно оскорбил шеф, – ты обстоятельства себе знаешь куда засунь…
– Платон Иванович! Я ж для вас стараюсь.
Хлюпнуло. Наверное, шеф сосал рачью клешню или пил из устричной створки.
– Да шучу я. Когда будешь?
– Завтра с утречка.
– Давай, не мни яйца.
– Есть не мять яйца.
Климов обронил телефон. Над полями всходила полнотелая луна.
Квартира-студия в Строгино была куплена после развода и не ассоциировалась с прошлым. Климов надел халат, откупорил бутылку виски. В стакане задребезжали ледышки. Летний ветер, проникая сквозь распахнутые настежь окна, ласкал кожу. Луна серебрила зеркальную гладь: Климов сорвал репродукцию Гойи и повесил на гвоздь Вурдалака. Он не видел призраков, но чуял: они там, в дубовом овале с четырьмя отпочковавшимися клычочками, и среди них – один особенный призрак…
– Я готов, – проговорил Климов. – Ты это, поиграй, а, на гитарке поиграй – злиться не стану. А хочешь, историю расскажи. Я внимательный слушатель.
Он напряженно вглядывался в амальгаму и вздрогнул от вибрации запасного мобильника. Схватил телефон, повертелся, словно собираясь вышвырнуть его в окно, однако, передумав, чиркнул по экрану. Звонил директор музея, Шелкопрядов.
– Анатолий Евсеевич?
– Вы живы! – пролепетал старик.
– И чего бы мне умирать?
– Это зеркало – враг человеческий. Оно коварно! Оно высосет вас досуха, рассказывая свои басни! Пока оно находилось в основном зале… – Шелкопрядов закашлял. – Оно отравляло всех, кто в него смотрелся. А главное, тех, кто его слушал…
Климов пригубил виски. Сиплый голос в динамиках подтверждал догадку. Вурдалак пощадил Шелкопрядова, значит, и он, Климов, сумеет найти к тайне подход. Умирали слабаки: меланхоличный наследник трона, туповатый Амир, юнец, который, как и все юнцы, понятия не имел об истинной сути вещей. Но упрямый директор музея вышел сухим из воды, и Климов выйдет подавно.
– Нужно было закопать его, – стонал Шелкопрядов. – Раз уж его нельзя разбить – а разбить его нельзя! Я думал, мой Дима внутри, но оно лжет. В темноте оно не причинит вам вреда. Молю вас…
Климов отнял мобильник от уха. По обоям гуляли отсветы пламени. Пламя вычерчивало фигуру Климова. Телефон спикировал на ковер, а следом и стакан с виски. Климов обернулся.
Презрев законы физики, Вурдалак растекся по стене. Как лужа с округлыми краями, как озеро, окантованное коричневым бережком – дубовой рамой. Загнутые вниз и вверх листочки выросли до длины перочинных лезвий, а само зеркало теперь занимало четверть стены.
Климов шагнул вперед.
В пройме, проевшей стену, он увидел зрительный зал. Огонь охватил декорации в глубине, распространялся по кулисам и креслам. Из марева к квартире ковыляли люди. Живые дымящиеся головешки. Они стенали безмолвно и заламывали руки, их плоть пузырилась и трескалась, выпуская красные языки. Несчастные прогорали изнутри, как трухлявые деревья, но хромали по проходу. Жар пламени коснулся ошеломленного лица Климова.
«Это лишь призраки, – сказал он себе. – Они не опасны».
Климов зажмурился. Представил обугленные клешни, тянущиеся из зеркала. Скворчащий жир. Но когда он открыл глаза, призраки пропали. Вурдалак вернул привычные размеры и очертания.
«Он проверяет меня», – подумал Климов.
Зеркало смирно, по-зеркальи отражало то, что должно было отражать. Но жемчужный туман курился в овале. А потом раздались голоса, сразу несколько, и один из них принадлежал тому, кого Климов когда-то потерял. Зеркало сказало:
«Пожарные машины пронеслись…»
