Илья прервал ментальную связь с дверью Олиной квартиры и продолжил спускаться по лестнице. «Как можно жить без всего этого?» – размышлял он, глядя на непристойные надписи, исчеркавшие побелку. Мама убеждала, показывала фотки какого-то моста и какого-то замка, мама, работавшая в проектном бюро, восторгалась архитектурой Праги, но он не желал слушать про готику и барокко. А мама, в свою очередь, не желала слушать про патриотизм Ильи. По-хорошему или по-плохому, будет, как она сказала, в восемнадцать Илья сможет вернуться в Украину, а пока «не порть мне нервы и лучше полистай чешские комиксы, которые прислал тебе дядя Гонза». Язык достаточно простой, сказала мама, ты быстро освоишь.
Илья был в отчаянии. Выручало одно: отчаяние словно бы украшало его, делало суровее и смелее. Вдруг и Оля заметит, что он уже не тот мальчик, с которым она лепила куличики в песочнице? Не сможет жить без его печальных глаз, переедет следом в дурацкую Чехию…
В голову забирались мысли о чешской школе, новых одноклассниках, не говорящих ни по-русски, ни по-украински, о том, что он больше не увидит бабулю с дедом и так никогда и не признается Оле в любви. Мысли были навязчивыми мухами, Илья отмахнулся от них своей поэзией, в тысячный раз прочел по памяти:
«Чудо», – повторит Оля и прижмет к сердцу анонимное стихотворение, склеенное из статей об архитектуре. Догадается ли, кто автор? Иногда Илья представлял, что догадается сразу, иногда ему нравилось оставаться неизвестным поклонником.
Резиновые сланцы шлепали по ступенькам. Цель – почтовый ящик Оли – была почти достигнута.
Илью не смущало, что он обращался к Оле то на ты, то на вы; поэты, такие, как Горшок и Шевчук, сами создавали правила стихосложения. Он гордился рифмой «богач-Доскач», ради которой пришлось поменять ударение в фамилии возлюбленной. Он подумывал о самоубийстве и о том, как запоет мама, лишившись единственного ребенка, и осознает ли Оля, кого потеряла.
«Чехия! – чихнул Илья мысленно. – Лучше сдохнуть!»
Он спрыгнул со ступеньки, как в пропасть, и приземлился на бетон. Панельный дом спал, лунный свет смешивался со светом уличного фонаря и, фильтруясь сквозь грязное окно подъезда, озарял стены со знакомыми сызмальства трещинками и крапчатый пол, но оставлял в тени металлическую секцию на тридцать шесть почтовых ящиков, выкрашенную в болотно-зеленый цвет.
На миг Илья забыл, зачем вышел в подъезд. Внутри него что-то засвербело, зачесалось, не любовь, а нарастающее ощущение, что все не взаправду. Чехия… мама… дядя Гонза, которого в две тысячи десятом доконает курение.
«Откуда я это знаю?» Илья потер лоб. Сосредоточился, вынул стихи из шорт и шагнул к ящикам. Слева, за мусоропроводом, кто-то шевельнулся…
«Это то существо из подвала почтамта, который я посещал во время приступа».
Кто-то тихонько фыркнул, как батарея газового отопления, когда в ней зажигается пламя.
Илья вздрогнул. Он не бывал в подвалах почтамтов, раз уж на то пошло, он понятия не имел, какие звуки издает газовая батарея. Он должен бросить письмо в ящик и идти домой…
…В то огромное и мрачное здание, где бледные люди сутулятся над стопками желтоватой бумаги.
Вурдалаки…
Нет, «уделаки». Почтальоны называют эти документы «уделаки», производное от ÚDL – úhrny dodací listek.
Незнакомые слова и образы, и хуже всего – чужой опыт – заполняли Илью, как конверты – почтовую тележку. Железная секция внезапно завибрировала, затем затряслась, словно своенравная стиральная машинка. Струйки цементного порошка полились на пол. Залязгали створки. Илья хотел попятиться, но мышцы не подчинились ему. За трубой заскрежетало. Почтовый шкаф перекосился; из щелей для корреспонденции хлынул свет.
«Это сон», – понял Илья с облегчением.
«Мне не четырнадцать, мне двадцать три, и я уже много лет живу в Чехии. Omlouvám se, Оля Доскач».
Паралич прошел. Зная теперь, что он в безопасности, дома, в постели, Илья приблизился к ящикам. Шкаф прекратил клацать металлическими челюстями, но продолжал источать свет. Илья посмотрел на мусоропровод, а затем – в щель для писем.
За ящиками, за бетоном была огромная комната, а в ней люди, почтальоны с его работы. Они сгрудились вокруг чего-то похожего на большую кровать. Илья прижался носом к железу.
И вспомнил – с этого разрушительного воспоминания начиналось каждое его утро в течение последних десяти дней: Леся покончила с собой.
Мертвая Леся лежала на алтаре, на ворохе писем внутри его сна. Почтальоны расступились, чтобы он мог видеть безмятежное лицо, покрытое тонким слоем золотой краски, одеяло из конвертов, подушку из посылок, на которой покоилась Лесина голова.
Чиркнула спичка.
