Долгий тоскливый ноябрь закончился, и первого числа чехи зажгли свечу на рождественском венке и две свечи спустя неделю. Близилось третье предпраздничное воскресенье, тринадцать пустых окошек адвентного календаря, тринадцать съеденных конфет, двадцать восемь дней, как Лесю предали огню. Боль притуплялась, от депрессии, как ни странно, спасала именно почта: ее ритм, ее порядок, последовательность ритуальных действий. Илью больше не терзали кошмары наяву. Приступы паранойи ушли с осенью. Воспоминания о босховских или гоголевских тварях, которые привиделись ему в церемониальном зале Страшницкого крематория, были такими же блеклыми, как воспоминание о давнем дурном сне. Иногда ему казалось, что и встреча с Викой на трамвайной остановке была дурным сном, частью галлюцинаций. Он ничего не сказал маме, а больше он ни с кем не общался. Даже со шкафом не разговаривал: от греха подальше.
Он плыл по течению к одинокому Новому году, вечерами смотрел сериалы: «Агенты Щ.И.Т.», «Оранжевый – хит сезона», «Карточный домик». Заполнение «уделаков» перестало быть проблемой, и, хотя он изредка совершал ошибки, почтальон Ливанов, натаскивавший новичков, был прав: со временем работа перестала казаться каторжной. Меньше болела спина и, даже с учетом рождественских рассылок, быстрее пролетала прогулка.
Прага нарядилась, сделалась еще краше. Зазеленели, зазолотились елки в фойе супермаркетов и на средневековых площадях. Пан Вейгел, домовладелец, похвастался, что у его внука-маклера появилась девушка. В Киеве протестующие захватывали административные здания, блокировали улицы и воевали с ОМОНом. Бывшие одноклассники и друзья детства постили видео с митингов. Оля Доскач, которой подросток Саюнов посвятил анонимные стихи, сфотографировалась на фоне баррикад и горящих шин. Для Ильи тот мир, тот Киев был дальше, чем «Вояджер» от Земли.
Сильнее всего он радовался, что в день Лесиной кремации не остался с Викой, не позволил ей проделать в броне брешь. А фантазии – что случилось бы, если бы он остался, – были только фантазиями.
В пятницу, в тысяче четырехстах километрах от Майдана и Антимайдана, Илья взволок пустую тележку по ступенькам, как пса за шкирку. В безоблачном небе светило солнце, температура поднялась до плюс пяти, письма нашли адресатов, и Илья напевал что-то из «Люмена», думая о предстоящей встрече с мамой, о вечерних сериалах и пиве с килькой из русского магазина.
Единожды удивив Илью устранением антисанитарии и резкой сменой настроения сотрудников, почтамт вернулся в привычное наполовину летаргическое состояние. Так, читал Илья, перед смертью у больных холерой на щеках появлялся прелестный румянец. Серые пятна вновь расползлись по потолку, а почтальоны, как и прежде, выполняли работу молча, угрюмо и качественно. Илья перестал обращать внимание на запахи, плесень и отчужденность коллег. В глубине души он сроднился с убогой обстановкой почтамта и с его убогими обитателями. В конце концов, он сам был убог.
Илья прошел мимо туалета, в котором месяц назад столкнулся с обезумевшей пани Веселой, ныне пребывающей на заслуженном отдыхе. За приотворенной дверью отчаянно мигали барахлящие лампы.
– Пан Саюнов! – окликнули из кабинета слева. – Зайдите на минутку.
Илья отпустил ручку тележки, всю черную от окурков, которые он об нее давил, и вошел в кабинет. С постера белозубо улыбнулся Элвис Пресли. Пани Моравцева стояла у окна, спиной к Илье, изучая проезжую часть или отпечатки жирных ладоней на стеклах. Пани Влчкова неповоротливо встала из-за стола.
– Быстро справляетесь, – похвалила она, кивнув на круглые настенные часы. – Ваш взвод еще на прогулке.
– Сегодня было мало фирм, – поскромничал Илья.
– У вас какой рост? – с места в карьер осведомилась пани Влчкова.
– Метр семьдесят пять, кажется.
Пани Влчкова вытащила из кармана тканевую рулетку.
– Не бойтесь, это не больно. Выпрямьтесь. Размер футболки?
– Эм… нет, эска. – До Ильи дошло. Ему собирались пошить форму. Он был единственным в отделении, кто носил письма в повседневной одежде.
– Метр семьдесят три, – сказала пани Влчкова. – Брюки?
– Не знаю. Я меряю обычно.
Пани Влчкова опустилась на одно колено и приложила линейку к штанине Ильи.
– Сегодня в полночь, – сказала она, – заканчивается испытательный срок.
– Правда?
Сверху Илья видел лысину на темечке пани Влчковой, полянку с шишечкой жировика по центру.
– Вам дадут одежду и именную печать, – сказала женщина, поднимаясь и ковыляя к столу, чтобы записать в блокнот данные своего маленького исследования.
– В понедельник? – спросил Илья.
Вместо ответа пани Моравцева сказала, не отрываясь от окна:
– Вы хороший почтальон, пан Саюнов. Чаще всего новички не выдерживают испытательный срок. Не подходят под наши требования или сами увольняются.
– О… я рад. – Он не знал, рад ли. В груди что-то неприятно шевельнулось. Он представил себя дряхлым стариком, продолжающим таскать тележку… нападающим на молодого коллегу в туалете. Именная печать и форма не обязывали его связывать жизнь с почтой. Но внутренний голос твердил о непоправимых переменах.
