«Сраные оборотни», – подумал Илья, ни на миг не усомнившись в том, что видел в своем коридоре.
– Вы как раз вовремя, – сказала пани Моравцева учтиво. – Он ждет.
– Кто? – спросил Илья, глядя вглубь сумрачного помещения. Мышцы снова подчинялись ему, но ноги были ватными.
«Тот, кто не спит. Одноглазый Бог, благодетель теней».
– Скоро узнаешь, – ответила пани Влчкова, улыбаясь. – Это сюрприз.
– Отпустите меня, – подала голос Вика. Илья оглянулся. Вика смотрела на почтальонов дикими глазами.
– Отпустите ее, – кивнула пани Моравцева. Ленка и Божедара расступились. Вика уперлась рукой в стену, чтобы не упасть, и похромала прочь, скрывшись за поворотом.
– Что мы тут делаем? – спросил Илья.
– Это ночь твоего посвящения, – сказала пани Влчкова. – Далеко не все проходят проверку, но ты ему понравился. Даже очень.
– Он хочет жить в тебе, – сказала Эвичка возбужденно. – Круто, да?
Илья подумал о глисте. Потом – о монстре из фильма «Чужой».
В коридоре зашаркало. Вернулась Вика. Она прижималась к стене и напоминала загнанного в ловушку зверя.
– Лифт не работает.
– Нужна карточка, – подсказал толстяк дружелюбно.
– Как мне выйти?
– Никак, – сказала пани Моравцева. – Идемте. Не будем терять времени.
Конвоиры потянули Илью за начальницей.
– Отцепись! – взвизгнула Вика, но Божедара схватила ее за руку и повела, как нерадивого ребенка. Вика стукала почтальоншу кулачком в плечо и всхлипывала.
«Ты же умоляла привести тебя в подвал», – подумал Илья, вдруг разозлившись на Вику, словно это она была во всем виновата.
В тенях хоронились обшарпанные телеги, обвитые лентами шкафы, огнетушители, отслужившие свой век офисные кресла, сейфы. Выцветшая карта Чехии припадала пылью на стене. Илья подумал: не сон ли все это? Он увидел дверь впереди, самую обычную, залепленную обложками стародавнего журнала «Власта» и наклейками с логотипами хоккейных команд. Тогда он предпринял попытку вырваться – полностью провальную. Карел отвесил арестанту легкий подзатыльник. Пани Влчкова позвенела связкой ключей и отперла дверь. Вспыхнувшая лампочка осветила продолговатое помещение, до отказу набитое отслужившей свой век мебелью. Но прежде, чем Илья отвел от этой рухляди взгляд, комната изменилась. Шкафы и парты исчезли, будто мираж, освобождая пространство – больше всего это походило на грубую монтажную склейку.
Вика охнула, не веря глазам. А Илья понял: хлам был маскировкой, обитатель подвала умел защитить себя от посторонних, например от комиссии, которая, открыв неприметные двери, увидела бы лишь пыльную мебель. Илья не был чужаком. Его выбрали, его призвали на служение. Перед ним находился храм с божеством почтальонов в глубине и с жертвоприношениями. В качестве последних выступали письма, журналы и посылки, грудой сваленные на полу. Илья не сомневался, что в понедельник эти дары окажутся в сортировочном цеху, затем – в тележке и, наконец, в руках адресатов. Илья написал об этом Вике, под диктовку гипнотизирующего голоса: «Я ношу крупицы бога в конвертах, чтобы через письма бог проникнул в сны как можно большего количества людей, поселился в них и ел человеческий страх».
Вот в чем заключалась миссия зубастых жрецов. Не брошюрки иеговистов, а споры своего мистического патрона доставлять по адресам. Как заразу. Как сибирскую язву.
– Подойди к нему, – сказала пани Моравцева мягко. – Пусть он тебя рассмотрит.
Илья шагнул в комнату. Здесь пахло протухшими продуктами, но запах больше не казался ему отталкивающим. Плесень покрывала стены и бетонный пол, и ее текстура пробудила в Илье зависть. Он жаждал быть таким, как эти великолепные плесневые грибы.
От кургана из писем и посылок отпочковывалась тропинка, выложенная конвертами. Она вела ко второй бумажной груде у ног божества.
– Какой он красивый, – произнесла пани Моравцева с тоской в голосе.
– Когда я нашел его, – сказал Карел, – на нем был железный обруч. Как можно было надеть уродливый обруч на что-то столь прекрасное?
В глубине комнаты стояла мумия вроде тех, которые находят в болотах или показывают в документальных фильмах о передвижных ярмарках позапрошлого столетия. Хотя она была значительно ниже Ильи, ростом с первоклашку, казалось, она парадоксальным образом нависает над паствой. Грибок поразил выдубленную кожу, мумия почти полностью почернела, и лишь на ступнях и ключицах сохранились розоватые пятна. Жутковатая кукла никогда не была человеком – ребенком или лилипутом. Скорее ее сделали вручную для какого-нибудь цирка Барнума, как Фиджийскую русалку, изготовили из дохлого орангутанга, свиной кожи, клея и папье-маше. Илья всматривался в крупную голову, в тонкий истлевший нос. Шкура трещала на костном каркасе. Редкие пряди седых волос липли к морщинистому скальпу. Верхняя губа уродца задралась, демонстрируя черные зубы. Скрещенные руки наполовину погрузились в грудную клетку, как в трясину. Под ними были впалый живот, таз, смехотворно тонкие ноги-веточки с шишками коленей. Гениталии отсутствовали. Илья не понимал, что удерживает мумию в вертикальном положении.
– Господи боже, – выдохнул он.
