Но музицировала не только стиралка. Весь дом, обретший свой барочный облик в семнадцатом столетии – и три века перед тем носивший готический прикид, – ночами устраивал звуковое шоу. Водопроводные трубы урчали, как желудок пробуждающегося вурдалака. Периодически что-то булькало в сливе рукомойника. Скрипели, принимая удобные позы, половицы. Обострившийся слух Петра улавливал даже тиканье часов за запертыми дверями канцелярии. Проработав в пансионате год, он не сумел привыкнуть к ночным сменам. Час забытья – это весьма хороший результат.
Шум стиралки напоминал бесконечный вопль кого-то, кто упал в шахту, сломал ноги и взывает о помощи со дна. Человек с необъятными легкими и необъятным отчаяньем. Так это звучало для Петра, яростно пытающегося снова вырубиться.
Запричитал во сне Либор. Включились в хор половицы, а за окнами, поддерживая джем-сейшен, промчалась машина.
Петр застонал, открывая глаза.
Пансионат находился в центре Праги – не выбрать места менее удачного для нуждающихся в спокойствии людей. Третий этаж, идеальная слышимость, ощущение, будто компании пьяно орущих немцев и итальянцев шествуют прямо у матраса, будто в гостиной находится та брусчатка, по которой волочатся туристические чемоданы. Уличное освещение просачивалось в пансионат сквозь занавески и натянутые канаты. Петр предпочитал матрас кожаным диванам, расставленным по гостиной. Днем от диванов пованивало мочой, а ночью – дезинфицирующим средством. При подопечных всегда находились ассистенты. Двое в дневную смену, один – в смену, когда дом музицировал, а мальчишники орали под окнами. Петру по большему счету было без разницы, кого сторожить, аутиста Гектора или сотрудников посольства, но из посольства его уволили два года назад, а Гектор на своего ассистента пока не жаловался.
Петр обвел гостиную взором. На кухне, позади него, светилась лампочка вытяжки. Предметы кутались в полумрак. Подвесной телевизор, стулья, стол с шахматами, разноцветными карточками, фломастерами и альбомами для рисования, мягкие игрушки на диванах, футбольные ворота, чтобы попинать мяч. С портретов за Петром наблюдали смутные лица, пускай Петр и знал, что никакие это не портреты на самом деле, а ламинированные абстракции. Ночью клинья, ромбы и круги складывались в глаза, брови, носовые складки. В иконы из какого-то заброшенного собора, существующего только в дешевых ужастиках.
Петр зевнул. Шум из прачечной прервался, человек со сломанными ногами, порожденный фантазией Петра, умер в шахте. Машинка завершила свой сет серией звуков: хлопки пластмассовых ладоней, двойной писк. Груда сырого тряпья в ее утробе – таким себя чувствовал Петр. Одежда, в карманах которой забыли салфетки, да еще и тяжелый от мочи Гектора подгузник, который по ошибке сгрузили в барабан. Одежда, грязная после многочасовой стирки, – это он, Петр Мареш.
Пару окон вместо решеток перекрещивали канаты, предотвращающие выпадение подопечных на брусчатку. За ними желтел фасад гостиницы. Петр смежил веки, заставив себя думать о чем-то приятном. Например, о медсестре, приходящей в пансионат ежевечерне. Ей лет сорок, симпатичная, с широким задом и увесистыми ядрами грудей под свитером. Она пополняет аптечку таблетками и приносит в «мужской клуб» ароматы духов и кокосового шампуня. Ребята вьются вокруг нее, засыпают вопросами, требуют еды, касаются пальцами. Медсестра неумело маскирует страх перед этими непонятными и непредсказуемыми существами и так трогательно жмется к большому и сильному Петру.
Пригласить ее на кофе? Она замужем? В разводе? Обручальное кольцо не носит, но на заставке мобильника – двое детей…
Сегодня медсестра снимала бахилы, и он увидел под задравшейся юбкой простенькие хлопковые трусы. Быстро отвел взгляд, но белый, перечеркнутый швом колгот треугольник засел в памяти. У Петра так давно не было секса… он даже не мастурбировал…
Мозг постепенно расслаблялся, мысли замедлялись. Дома он включит порно… прием в больнице пошел не по плану, что-то в этом духе… а завтра заговорит с медсестрой. Не только об эпилепсии Либора или запорах Гектора.
Петр поплыл. Вот-вот поймает волну, настроится на частоту сна и будет дрыхнуть до шести. Проснувшись, поможет ребятам переодеться и почистить зубы, выдаст лекарства, поменяет обоссанные постели и напишет отчет о прошедшей ночи. Ни слова про то, что машинка, заканчивая стирку, кричит, как человек в шахте.
Придет сменщик… наступят лучшие времена…
Снаружи перебравший с пивом и ликерами гуляка оросил улицу содержимым желудка. Древние фасады бесстрастно отразили характерный звук.
Станция «сон» увязла в помехах. Петр вздохнул, открывая глаза. В простенке между световыми прямоугольниками окон кто-то стоял. Петр сел на матрасе.
– Гек?
Зачем, черт подери, ты спрашиваешь? Ты прекрасно знаешь, что ни Гек, ни другие ребята не могли пройти мимо тебя бесшумно. Их выдадут напольное покрытие и нарушенная координация. И ты хоть раз видел, чтобы Гек, стремящийся поскорее принять горизонтальное положение и покачаться по дивану, вот так стоял в темноте?
Как призрак.
