Медная струна постепенно сходила к грунту и теперь тянулась среди кудлатых стеблей. Скоро пришлось выпустить трос и идти, касаясь его ногой, а потом – наступая калошей.
Бесформенный страх, разбуженный померещившимся призраком, не отпускал, клубился в темноте сознания, глубоко-глубоко под водами океана рациональности. Чтобы побороть этот страх, Куган попробовал затянуть флотский марш.
– Ну как у тебя? Нашел? – спросил руководитель спуска.
– Пока нет.
Рощица водорослей закончилась, и сделалось светлее: солнечный свет отражался от чистого дна.
На такую глубину дневной свет добирался сильно потрепанным, рассеянным, растратившим себя на нагрев, зачахшим до лунного свечения. Фильтр морской воды приглушал, искажал, забирал краски. Особенно красный цвет, который сначала превращался в розовый, потом – в коричневый, далее – в зеленый, глубже – в черный.
В сумеречной толще воды сновали мелкие рыбки.
Куган потерял медный хвост. Пошарил ногой. Не нашел. Присел и поискал руками. Ничего. Куда делся? Вот так фокус…
И вдруг он почувствовал.
Плохое рядом.
Почему плохое, Куган сказать не мог. А выяснять не хотел. «Выхожу, поднимай!» – чуть было не сказал он в телефон, но пересилил минутную слабость. Знал, откуда прорастает этот удушливый страх, и дело здесь было не только в фантазии, которая, как верно заметил Ленин, «есть качество величайшей ценности». Да что с того?
Он встал, в несколько шагов выбрался из облака поднявшейся мути, увидел упавшую на грунт крупную тень, поднял взгляд и понял, по ком звонил металлоискатель.
Пятикопеечный «Маяк коммуны» обещал:
Газетчики кричали о награде чуть ли не в уши прохожих. Стены портовых контор шелушились объявлениями. На водолазную базу являлись очевидцы, предлагавшие свои услуги по отысканию затонувших лодок. Указанные места отмечали буйками. Водолазы спускались на дно. Обыкновенно впустую, что не мудрено: с берега, когда перед тобой лишь распахнутое до горизонта море, сложно заложить направление. Легче с моря, отметив корабль по линейке береговой линии и прикинув расстояние. Такие очевидцы были наперечет – парочка рыбаков, которые видели, как лопнула поверхность моря и души лодок взлетели к небу водяными столбами.
Картина очерчивалась следующая: десять или восемь боевых подводных лодок старого Черноморского флота покоились на внешнем рейде Севастополя, а две или четыре – под самым носом, в Северной бухте. На дно подплав пустили в апреле тысяча девятьсот девятнадцатого года по приказу союзного командования. «Английские штыки», помогавшие Деникину в Крыму, испугались прихода Красной армии, поэтому согнали матросов на берег, а лодки оттащили паровыми буксирами в море и продырявили подрывными патронами. Взрывчатку закладывали против дизельных машин. Сделав свое черное дело, интервенты бежали на Кавказ.
Отгремела революция, судоподъемные партии объединили в Экспедицию, внимательнее зарыскали по морскому дну подводники. Цвела и крепла Республика Советов, но не так буйно и не так сильно, как хотелось бы: промышленность огромной страны зависела от ржавого металлолома, а флот – от ржавых «утопленников».
В тысяча девятьсот двадцать шестом году подняли «Орлана», в двадцать седьмом – «Карпа». Восстановили и передали Черноморскому флоту. Продолжили поиски оставшихся десяти лодок.
Каждое утро – с благословения природных стихий – выходили катера в море и волочили по морскому дну стальной трос или веревку с грузами. Зацепят что-нибудь, остановятся, поднимут на сигнальном фале красные флаги – и заскучавший водолазный баркас снимается с бочки посреди Северной бухты, спешит на помощь. Идет под воду водолаз, но вместо лодки находит старый чугунный якорь, камень, корягу. Трос выбирают наверх, буксиры меняют галс и продолжают тралить – тягучая, неблагодарная маета. Водолазы возвращаются в бухту.
Подчас искали и баркасами.
Тем утром водолазный баркас «Луфарь» («Единственный и неповторимый, – любил повторять боцман, – как и рыба луфарь в своем семействе»), на котором третий год служил Миша Куган, выбрался тихим ходом в спокойное синее море и пошел зигзагами. Водолазы столпились у рыжего ящика металлоискателя и терпеливо поглядывали то на циферблатную стрелку, то на изогнутый кильватерный след.
«Луфарь» вилял. Медный хвост металлоискателя шарил по грунту за кормой, длиннющий, настырный. Молчал звонок.
