В шлеме стало тихо. И это тоже было, и не раз. Песком пережало воздушный шланг. Вот и все. Как же оглушительно тихо… Почему не слышно воды из шланга? Перестала, выключили. Может, наверху догадались о несчастье? Если и так – не успеют… Не топать ему больше по дну…
У Кугана перехватило горло, бросило в жар.
«Открой, и будешь жить».
Он узнал голос и не испугался. Чувствуя тошноту, стянул перчатки и ухватился за ручки переднего иллюминатора. Перед глазами плыло, расползалось. Он тяжело вдохнул и попытался провернуть иллюминатор.
«Открой…»
Грудь сдавило. Руки свело судорогой, он стиснул зубы и рванул. Иллюминатор пошел по резьбе. Из глаз брызнули искры. Воздух в шлеме закончился. Куган захрипел, продолжая крутить.
В шлем хлынуло море, и он захлебнулся соленой водой.
Он дышал. Не понимал как, но дышал.
Кислород поступал в кровь из воды, заполнившей легкие. Всасывался через кожу. Вода циркулировала сквозь его тело, шея по-бегемотьи раздулась, поры расширились – смерть подступила, но медлила.
Он впустил в скафандр море, и оно спасло его.
Почему? Как?
Поверить в это было сложнее, чем в то, что он по-прежнему жив.
Выпученные глаза – он чувствовал, что они тоже дышат, добывают драгоценный кислород, – скользили по бурым стенкам его могилы. Осевший песок скрыл водолазные ботинки, сползал по стенкам ленивыми струйками. Куган перестал вертеть головой и уставился перед собой сквозь полувывинченный иллюминатор, с обеих сторон которого стояла вода.
Этого не может быть…
Песчаная стенка вспучилась, выгнулась мембраной – в стороны полетели комья глины – и взорвалась в лицо водолаза. Он закрыл глаза и притворился мертвым. Струя воды ударила по ногам. Его подхватили под руки, подняли, понесли. Ужасно хотелось глянуть, кто его спас, он открыл глаза, но увидел лишь вихрящуюся муть. Бесконечный тоннель кончился, и его потянуло вверх, вверх, вверх. Это ведь тоже было, и есть, и будет всегда…
На палубе с него спешно скинули шлем, перевернули лицом вниз, его вздувшийся живот уперся в чье-то колено. Сильные руки – в татуировках? – надавили на грудную клетку, и Кугана вытошнило соленой водой. Мышцы беспорядочно подергивались, внутренности скручивались и распрямлялись. Рвало так, будто он выхлебал все море.
– Уж думали, холодного поднимем, – сказал стоящий на четвереньках Левидов, потом лег на бок, опрокинулся на спину рядом с Куганом и, протянув руку, похлопал товарища по спине.
Куган откашлялся и тоже упал на палубу. Агеев и Пшеницкий выбирались из водолазных рубах. Размыли завал, вытащили, спасли…
– А я глянь, стрелка на манометре прыгнула – частил в стороне коренастый качальщик, – и сразу на десятку. Понял, неладно дело!
– Бессмертный наш Мишка, – сказал старшина.
Пшеницкий улыбался, но у него было лицо человека, который успел принять худшее.
– Будешь теперь не Ихтиологом, а Водяным.
– Диво дивное, чудо чудное…
Но Миша Куган знал: не чудо, другое. Оставалось понять – что…
Через два дня при промывке последнего тоннеля погиб Левидов. Снова случился обвал, и толща песка передавила воздушный шланг – будто у смерти не хватило воображения. Куган и Пшеницкий вытащили из-под миноносца бездыханное тело; лицо Левидова раздулось и почернело. И это тоже было. Колесо жизни и смерти провернулось и покатилось дальше…
После похорон Куган заспешил к выходу, боясь разговора с Настей, но его догнал ее голос:
– Можно с тобой?
Куган некоторое время стоял, положив руку на калитку. Хотелось убежать. Хотелось обернуться и сказать: «Да».
Он обернулся.
– Я в город. Просто пройтись.
– Можно с тобой? – повторила она.
– Конечно.
Он не знал, о чем с ней говорить. По пути к бухте они некоторое время молчали, потом она спросила о несущественном, увиденном, возможно, о чайке с красными ногами, он что-то ответил. Она спросила о другом, он ответил. Он не запомнил слов и интонаций, только предштормовое небо, сизый туман и желтые дома, которые их окружали, куда-то вели.
Настя пригласила к себе, он отказался. Прожитый день уже не мог вместить ничего сверх. Она попросила о новой прогулке – завтра, послезавтра, когда он сможет. Он обещал.
Они бродили по каменистым улицам, среди платанов, акаций и рыбачьих сетей, заглядывали во дворы, взбирались по изогнутым лестницам. Настя сама брала его под руку, опиралась на нее, и они медленно поднимались, ступень за ступенью, Кугана охватывало глухое волнение, и, когда лестница кончалась, он уже мечтал о следующей. А потом одних прогулок и лестниц стало мало.
Он предложил ей стать его женой на последней ступени выветренной лестницы, ведущей к Матросскому бульвару. Настя легко согласилась, будто давно этого ждала, и в его жизнь вошли неожиданное счастье, пылкость человеческих чувств, громкий стук женского сердца и маленького сердечка под ним.
