Климов двинулся в комнату. Ненормальность происходящего затуманила разум. За последний месяц он так много прочел о зеркалах: обсидиановых пращурах современных зеркалец; египетских, изображенных на барельефах; римских, бронзовых и выпуклых; полированных золотых пластинах в человеческий рост; о муранских мастерах, заливавших олово в выдутые пузыри; венецианских стеклянных цилиндрах, которые алхимики раскатывали, как тесто, и глазировали амальгамой. В славянской культуре «глядельца» издревле считались магическими артефактами, связанными с гаданием, порчей, злыми двойниками, проходами… Зеркало изобрел дьявол, говорили предки, а собиратель фольклора Афанасьев записал со слов опрошенных стариков: «Из зеркал за людьми наблюдают».
Климов сунул голову в проем, и тут же в номере отрубило электричество. Погасли телеэкран и лампочки в люстре, тьма будто лизнула Климова шершавым языком. На полу гостиницы разверзлась багровая дыра. Колодец, исторгающий пламя, благо закупоренный защитным экраном. Это было зеркало, и в нем бушевал пожар. По стенам метались тени. Слух уловил треск пожираемого дерева, далекие крики толпы. Сотни грешников сгорали в аду зазеркалья.
Нервы Климова не вынесли этой абсурдной картины. Он шатнулся к выходу, дернул за ручку. В фильмах ужасов дверь была бы заперта, бейся о полотно, кричи про «горим, спасите», никто не придет на помощь. Но в реальности дверь подалась легко, Климов занес над порогом ногу: бежать стремглав до самого дурдома.
Треньканье осадило его, вынудило замереть. Будто тысячи иголочек впились в кожу. Музыка доносилась из номера. Там кто-то неумело играл на акустической гитаре, тонкими пальцами перебирал нейлоновые струны.
Потому что иногда Вурдалак говорит, а иногда – показывает.
Климов покачнулся. Он вообразил четче четкого: взлохмаченный юноша сидит по-турецки на гостиничной кровати, душит гитарный гриф, челка у него такая непослушная, улыбка такая виноватая, жалостливая, рохля он, в кого только уродился рохлей, слюнтяем.
Климов отступил. Дверь затворилась. Он стоял в прихожей в тишине и темноте и впитывал простенькую мелодию, которой не могло быть: ни здесь, в восьмистах километрах от Москвы, ни здесь, в мире живых. А когда он решился, выпутался из оцепенения, вошел в комнату, музыка утихла, и из врат между этим и тем раздался голос. Слово «Вештица» упало в Климова, как камень в застойную воду.
Без сказки на ночь Верочка не засыпала, и Ксению это уже, честно говоря, начало раздражать. Нет, конечно, сказки – это и развитие, и воспитание, само собой, но и меру тоже надо знать. В сентябре у дочки первый класс, и лето переполовинилось, а она все: «Сказку, мамочка, сказку!» Пора бы, наконец, пресечь. Как-нибудь тактично, поделикатней.
Иногда дочь удивляла Ксению внезапными проблесками какого-то недетского мышления. Вот на днях ни с того ни с сего заявила:
– Сейчас я еще Верочка, а потом стану Верой, а потом – Верой Петровной, а как совсем состарюсь, стану Вероятностью.
– Вероятностью? Это почему? – удивилась Ксения такому повороту мысли.
– А потому что старые – они только вероятно есть, а вероятно – нет.
Ксения не нашла ни возражений, ни комментариев для неожиданной сентенции. Опешила. В блеске детских глаз, большущих и наивных, ей померещилась вдруг древняя опытность и мудрость. При этом Верочка все продолжала требовать сказки.
И вот Ксения вошла в ее комнату с твердым намерением объяснить, что пора со сказками завязывать, ведь неприлично же большой девочке, почти школьнице, вести себя как малому дитю.
Верочка, ожидая маму, лежала в постели. На тумбочке около кровати горела настольная лампа, в дальнем углу комнаты ночник бросал на стены и потолок замысловатые узоры, плавно менялись их очертания.
Лампу в изголовье кровати пришлось поставить после того, как около года назад Верочка сказала, что в узорах от ночника ей иногда мерещится страшное, поэтому нужна лампа, которую легко включить, только руку протяни, и все пугающее в ее свете сразу исчезнет. На предложение заменить ночник решительно помотала головой и заявила, что никаких других ночников знать не желает, пусть он даже пугает порой, но все равно свой ночник она очень любит. Потом рассказала матери – с оговоркой: «Только это сплошной секрет», – что ночник своими узорами помогает ей загадывать желания.
Ксения присела на край кровати, собралась произнести заготовленную речь против сказок на ночь, но Верочка ее опередила и удивила вновь – и недетской логикой сказанного, и тем, что словно угадала мамины мысли.
