Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем
всадник, имеющий лук, и дан ему венец;
и вышел он как победоносный, и чтобы
победить…
И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на
нем
дано взять лицо с земли, и чтобы убивали
друг друга; и дан ему большой меч…
Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем
всадник, имеющий меру в руке своей…
И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем
всадник, которому имя смерть… и дана
ему власть над четвертою частью земли —
умерщвлять мечем и голодом, и мором
и зверями земными.
Он презирал жестокость королей.
Но из его милосердия выросла лютая гибель,
и дрожащие монархи приходят опять,
с ними их обычная свита: сборщик податей,
поп, палач, тюремщик, вельможа, законник,
солдат и шпион.
Пришли за ним в воскресенье. Он только что возвратился домой после ночного бдения на горе. Прилег отдохнуть, раскрыл Библию на книге Откровения. В дверь постучали. Вошли двое полицейских — один высокий, другой коротышка.
— Господин Мунира? — спросил коротышка. Над его левой бровью красовался звездообразный шрам.
— Да.
— Вы преподаете в начальной школе Нью-Илморога?
— У вас есть какие-то сомнения на этот счет?
— Нет, конечно, нет. Но ведь нужно все проверить. Убийство есть убийство.
— Что вы имеете в виду?
— Вам надлежит явиться в полицию.
— По поводу?
— Убийства, чего же еще? Убийства в Нью-Илмороге.
Высокий, до сих пор молчавший, поспешно добавил:
— Ничего особенного, господин Мунира. Просто снимут свидетельские показания.
— Можете не объяснять. Я понимаю — вы только выполняете свой долг. Разрешите мне одеться.
Они переглянулись, удивленные его спокойствием. Вскоре он вернулся с Библией в руках.
— Вы никогда не расстаетесь с Библией, господин Мунира, — с удивлением сказал коротышка: эта книга вызывала в нем почтительный страх.
— В эти дни, что еще отделяют нас от второго пришествия, мы каждую минуту должны быть готовы сеять семена веры. А здесь, — Мунира показал на Библию, — предсказано все: раздоры, убийства, войны, кровь.
— Вы давно в Илмороге? — спросил высокий, чтобы прекратить разговор о конце света и втором пришествии. Он исправно ходил в церковь, и слова Муниры его рассердили.
— Что, допрос уже начался?
— Нет-нет. Это не для протокола, господин Мунира. Просто любопытство. Мы ничего против вас не имеем.
— Двенадцать лет, — ответил он.
— Двенадцать лет! — изумились полицейские.
— Двенадцать лет в этой пустыне.
— Значит, вы приехали, когда Нового Илморога еще не было…
Абдулла сидел на стуле у входа в свое жилище в той части Илморога, которая называлась Новый Иерусалим. Его левая рука была забинтована. В больнице его продержали недолго. Намучившись ночью, он испытывал сейчас странное спокойствие. Правда, он и здесь, дома, старался понять, что же все-таки произошло, но тщетно. Может быть, поймет в дальнейшем, но сумеет ли он когда-нибудь объяснить, как осуществилось то, что было всего лишь желанием, намерением? И действительно ли он этого хотел? Он поднял голову: перед ним стоял полицейский.
— Абдулла?
— Он самый.
— Вам надлежит явиться в полицию.
— Сейчас?
— Да.
— Надолго?
— Не знаю. Вы должны дать показания, ответить на кое-какие вопросы.
— Ладно. Только отнесу домой стул. — Однако в участке его заперли в камеру. Абдулла стал возмущаться. Полицейский ударил его по лицу. — Когда-нибудь наступит день… — пытался сказать Абдулла, ощущая внезапный прилив старого гнева и новой горечи.
В больницу, куда поместили Ванджу, пришел полицейский инспектор.
