Карега встретил новость, не изменившись в лице, однако, несмотря на все попытки сохранить самообладание, все же прослезился. Он ослаб от побоев, пыток электрошоком и душевных терзаний. Все можно было вынести, но это известие… Матери не стало, она умерла… Умерла! Никогда он больше не увидит ее! Так он и не успел хоть что-нибудь для нее сделать… Всю жизнь безземельная батрачка гнула спину на европейских плантациях, на фермах отца Муниры; в последние годы соглашалась на любую работу, лишь бы ноги не протянуть от голода. «За что, за что? — стонал Карега. — Ничего я не смог и не достиг». В приливе бессильной ярости он стукнул кулаком по стене камеры. Сколько их, таких Мариаму, в Кении, во всей неоколониальной Африке! Сколько женщин, мужчин и детей томится под гнетом империализма! Двое суток он не притрагивался к пище.
На третий день тот самый надзиратель, от которого Карега услыхал про кончину матери, снова отворил дверь камеры.
— Мистер Карега, к вам посетитель. Можете выйти в коридор. Мистер Карега, я… мы хотим вам сказать… несмотря ни на что… кое-кто из нас вам благодарен… вы боретесь за нас, простых тружеников… мы с вами заодно. Только вот помалкиваем пока. Детей кормить надо.
«Боретесь за тружеников», — повторил про себя Карега. Его мать всю жизнь обрабатывала землю толстосумов; какая разница, какого они цвета, белые, черные или коричневые! Все паразиты — сосут чужую кровь и пот, невзирая на родство и языковую близость. Земляки! Мать даже не заикалась о своих правах, никогда ни на что не жаловалась, уповая на господа — он, мол, наведет порядок, когда сочтет нужным. И вот ее не стало, она так и не дождалась божьей справедливости. Всю жизнь трудилась, а умерла ни с чем. Неужто Ванджа права: съешь ближнего, иначе съедят тебя?!
В конце коридора он заметил девичью фигурку. Кто бы это мог быть? Карега приблизился к загородке из колючей проволоки, и лицо девушки показалось ему смутно знакомым. Вспомнил: он видел ее на фабрике, она сортировала семенной ячмень, из которого варили тенгету, раскладывала зерна на солнце для просушки. Держалась робко, застенчиво.
— Меня прислали тебя навестить, — сказала она на суахили. — Еле упросила, чтобы разрешили свидание. Этот вот надзиратель помог.
— Как тебя зовут?
— Акиньи. Мне поручили…
— Кто?
— Рабочие. Велели передать: они с тобой. Они… мы готовим новую стачку и демонстрацию — устроим марш в Илмороге.
— Но кто?..
— Организация илморогских пролетариев… не только с нашей фабрики, все трудящиеся и безработные Илморога присоединятся к нам. И еще бедные крестьяне и даже кое-кто из мелких торговцев…
Карега застыл от изумления. «Организация пролетариев» — это что-то новое. Должно быть, создана уже после его ареста.
Девушка рассказала, что в то время, когда Карегу схватили, рабочие выступления едва не переросли в бунт. С обеих сторон были раненые, и даже одно высокое официальное лицо отдало богу душу…
— Да ну? Неужели? — поразился Карега.
— Это случилось в Найроби, в пригороде Истлей. Он ждал в своей машине, пока шофер и телохранитель собирали с жильцов квартирную плату. Кто-то выстрелил в него, и — насмерть…
— Он наживался на лишениях бедняков. Возможно, его пришили грабители, но все равно…
— Нет, не грабители. В газете писали, будто убийцы подбросили записку. Они называют себя «вакомбози» — «Общество всемирного освобождения». В записке говорилось, что Стэнли Матенге якобы возвратился из Эфиопии, чтобы довести до конца войну, которую они начали в свое время вместе с Кимати… Поговаривают, будто люди снова уходят в леса и горы…
Матенге вернулся?! Нет, это невозможно, его уже нет в живых. Но дело не в этом… Новые Матенге, Коиталелы, Кимати, Пайни Овачо каждый день рождаются в гуще народа…
— Что они собираются с тобою делать? — спросила девушка, прервав его размышления.
— Держать за решеткой… подозревают, что в душе я коммунист.
— Мы тебя вызволим! — сверкнув глазами, воскликнула она.
