— И вы успешно закончили Сириану? А потом отправились в Макерере или Найроби? Как теперь в университете? Вы даже не представляете, как вам повезло: Ухуру в самом деле предоставила черным новые возможности. Сколько теперь университетов? Три. А в наше время столько было средних школ. Так в какой же университет вы поступили? Если бы я попал в университет, я изучал бы право или медицину, да-да, только право или медицину, стал бы либо адвокатом, либо врачом. Люди этих профессий зарабатывают кучу денег, в отличие от учителей. А мы работаем на господа бога. По-видимому, вы обошли весь город, чтобы найти себе работу на время каникул? Карманные деньги… Я знаю, что это такое. Отец присылал мне в Сириану два шиллинга. Так что вы изучаете?
Я упивался его успехом, мне казалось, что он держится так неловко просто из скромности. Он постучал пальцем по своей чашке и поставил ее на стол.
— Дело в том, что… я не учился ни в каком университете… разве что в уличном. Меня исключили из Сирианы.
— Исключили?
— Да.
— Из Сирианы?
— Да.
— Но почему?
Он замолчал, поглощенный своими мыслями, точно накапливая силы перед прыжком.
— Это долгая история. Вы слышали о забастовке?
Я никогда не увлекался чтением газет и редко слушал радио. Если случалось иногда купить газету, я лишь бегло просматривал заголовки; редакционные комментарии, последние новости и другие отделы, особенно политические, меня не интересовали, я читал только рекламу и судебную хронику, особенно если речь шла об убийствах. Эти материалы я поглощал с жадностью, иной раз перечитывал их вновь и вновь. Когда Карега упомянул о забастовке в Сириане, мне показалось, что я вроде бы слышал о ней, но в моем сознании это сообщение путалось с далеким прошлым, которое я предпочитал не вспоминать. Я даже не пытался разобраться, что же с ним все-таки произошло. Я ответил:
— Я редко читаю газеты: предпочитаю жить в своем собственном мире. Я слышал про какую-то забастовку учащихся, из-за плохого питания, что ли.
— Газеты всегда норовят объяснить студенческое недовольство плохим питанием, — сказал он довольно сердито. — О сути дела они не написали ничего, но не преминули, однако, облить нас грязью в передовице… Прочитали мораль, как всегда: мол, на них уходит столько денег из кармана налогоплательщиков, а эти негодяи думают только о своем желудке! Так уж им удобнее — не видеть ничего. Но вы, конечно, читали про Фродшема?
— Фродшем… Кембридж Фродшем?
— Вы знаете, что он ушел в отставку?
Ушел в отставку! Кембридж Фродшем ушел в отставку? Как это могло случиться? Я не верил своим ушам: Фродшем — это Сириана, и Сириана — это Фродшем. Я проклинал свое невнимание к газетам. Скорее я бы допустил мысль, что его убили, но… Фродшем ушел в отставку! Мое невежество подействовало на Карегу как холодный душ. Возбуждение его затухало по мере того, как росло мое любопытство. Еще одна забастовка из-за Фродшема, закончившаяся его поражением и отставкой.
Позже мне довелось прочитать несколько скептическое описание отъезда Фродшема из Сирианы, вышедшее из-под пера Кареги. В нем слились поэзия и красота, смешанные с печалью и минутным ощущением торжества:
Сидя в полумраке комнаты, я испытал в тот миг странное чувство: вот я сижу здесь, любопытство мое распалилось, как уголья в печке, и тем не менее не нахожу в себе сил расспросить Карегу. Вопросы задавал он, буквально засыпал меня ими, не давая мне и мгновения на то, чтобы перевести дух. Когда я учился в Сириане? Я сказал когда. Действительно ли я знал Кембриджа Фродшема? Да, немного знал. Ну, тогда я, должно быть, знал Чуи, которого называли Шекспиром и Джо Луисом. Я невольно встал. Что? Чуи? Я никак не ожидал, что в душе у меня воскреснет давно умершее прошлое. И в то же время я знал, что непоправимо разочаровал Карегу и, должно быть, выгляжу в его пытливых глазах обманщиком, мошенником. Он тоже встал! Я попытался усадить его снова, но безуспешно. Так я и стоял у двери и глядел, как он уходит. Склонившееся к закату солнце отбрасывало на землю удлиненные тени кустарника и трав. Что еще хотел он узнать у меня?
