Я стал рассказывать Вандже о Лимуру, мешая правду с вымыслом, и сам поразился, как много я знаю об этом городе; я говорил о землях Тигони, похищенных европейцами у жителей Лимуру и ставших впоследствии эпицентром бури, разразившейся в истории Кении (потом ее стали называть расправой в Лари). Фабрика снова замаячила у меня перед глазами. Однажды, вскоре после большой войны, здесь объявили забастовку, и я навсегда запомнил крики рабочих, которых избивали до крови чернокожие полицейские в пробковых шлемах под командованием двух белых офицеров в форме цвета хаки и с жевательной резинкой во рту. Черные против черных, подумал я теперь, вспоминая недавние испытания Ванджи, да и свои собственные. Я пьян, говорил я себе, и требовал еще и еще пива. Мне было хорошо, я опьянел от своих рассказов и философских размышлений. Но Ванджа слушала меня невнимательно, ее интересовали люди, молодые люди, — молодые люди в туго облегающих американских джинсах с широченными ремнями, украшенными блестящими металлическими звездами, они стояли, прислонившись к стене, возле музыкального автомата или у стойки, возле высоких табуретов, жевали резинку или ковыряли спичкой в зубах с равнодушием и невозмутимостью ковбоев американского дикого Запада, каких я однажды видел в кино, молодые люди и девицы из ресторана, пытающиеся танцевать новомодные танцы. К черту Ванджу и ее истории. К черту Абдуллу, Ньякинью, мою собственную семейку — всех к черту. Все мы чужестранцы в стране, где родились. Не надо больше молиться. И обо мне не надо молиться. Музыка причудливо смешивалась со звуками органа, доносившимися ко мне из прошлого, из времен Сирианы. Я все не мог успокоиться: довольно меня отпевать, от-пе-вать, и пока я не стал рабом, ра-а-бом, к черту жужжащие в голове механизмы — Сириана — забастовка — исключение из школы — искаженное гневом лицо отца: ты осрамил нашу семью, ты опозорил отца, неужели ты возомнил, что умнее этого белого? Ты хочешь стать одним из тех, что распевают «К-40»! Ка-со-рок! И вызывают белых на дуэль? — слезы матери — мой позор — работа в школе — Мангуо — Илморог — Ванджа! Теплое чувство, которым я вдруг к ней проникся, запылало, обожгло пламенем желания. Мне захотелось тут же, прямо на полу «Дружеских встреч», слиться с нею, услышать ее стоны и крики, ощутить силу власти. Какое мне, черт возьми, дело. Какое дело…
И вдруг каким-то уголком сознания я ощутил, что глаза ее устремлены на что-то смутно мне знакомое. Я присмотрелся внимательнее. И увидел его. Он жестикулировал, размахивая пустой бутылкой из-под «Таскера». Его голос заглушал другие голоса. Они спорили о достоинствах и недостатках Камару и Д. К. Он кричал: «Камару поет о нашем прошлом, он взывает к нашему прошлому, он хочет пробудить в нас мудрость наших предков. Но может ли это что-то изменить в нынешнем хаосе?» Другой возражал ему: «Его пение — треск сломанной цимбалы. Вот Д. К. — тот поет правду, он поет о нас, о молодых, живущих здесь, сегодня, о поколении, затерянном в городском хаосе». В спор вступил третий: «Мы не потерянное поколение. Понятно? И нечего оскорблять людей, посещающих бары, — это их личное дело. Ха-ха, я буду плясать под песенки Джима Ривза и Джима Брауна и взламывать сейфы, как ковбои из американских фильмов про дикий Запад». Еще один включился в спор, в его голосе звучала злость: «Посмотрите-ка на нашего ученого — экзамена не сдал, из школы вышибли, а вот, поди ж ты, читает нам лекцию о нашем умершем прошлом!»
Насилие мне противно и теперь, как раньше. Но Ванджа, сохранявшая до этих пор спокойствие и погрузившаяся в свои мысли, теперь не могла усидеть на месте. Я скорее почувствовал, чем увидел, как она возбуждена. Я глазам своим не мог поверить.
— Карега! Карега! — закричала она. Рука, державшая бутылку, застыла в воздухе. Его лицо, обращенное к тем людям, с которыми он спорил, медленно повернулось в нашу сторону. Он посмотрел на нас, затем подошел к нашему столику, с трудом пытаясь держаться прямо. Он плюхнулся на стул напротив Ванджи.
— Спасибо, — сказал он, не обращаясь, собственно, ни ко мне, ни к Вандже. — Я мог размозжить ему башку. И чего ради? — Он поставил локти на стол и обхватил руками голову. Потом поднял голову и смачно сплюнул на цементный пол. И снова опустил голову.
Кто-то бросил монету в проигрыватель, заиграла музыка. Голос певицы заполнил комнату печалью и тоской, он уговаривал, он предостерегал, постепенно покоряя, подчиняя своему магическому воздействию всех сидевших в баре. Я слушал, изо всех сил стараясь разобрать слова.
