Кровавые сны полностью

Русский купец, не ожидавший от сына такой восприимчивости к языкам, ничего не сказал. Он дотянулся до Гаврилы и поднял его над головой.

— Stadt! Ich sehe die Stadt![7] — обрадованно закричал мальчик — вдалеке на фоне темнеющего неба показались шпили церквей Антверпена, из которых высотой все прочие превосходила Onze-Lieve-Vrouwekathedraal, собор антверпенской Богоматери.

В придорожный трактир, где остановились на ночлег инквизиторы, вошел заляпанный грязью человек, приблизился к длинному столу, за которым расположились святые отцы со свитой, и склонился в поклоне:

— Имею честь говорить с председателем трибунала, святым отцом Гакке? — Инквизиторы были одеты в дорожное платье и вооружены, поэтому немудрено было ошибиться.

— Да, сын мой.

— У меня два пакета для вас, святой отец, — с этими словами курьер выложил на стол пакеты и отступил, чтобы не нависать над инквизиторами.

— Голодный с дороги? — осведомился Кунц. — Скакал от самого Брюсселя?

— Не напрямую, святой отец, я ночевал в Утрехте, — сказал гонец. — Там люди епископа любезно подсказали, в какой стороне вас искать. Не отказался бы от глотка пива и хлеба с маслом, если позволите. Мне приказано доставить и ответ, если соблаговолите таковой составить.

— Присаживайся к столу, — сказал отец Бертрам. — Тебе после скажут, будет ли ответ. А ты неси свечей за наш стол, и побольше рыбы, а затем каши со шкварками да потрохами, — приказал случившемуся рядом хозяину.

Кунц протянул руку, выбирая, с какого послания начать. Оба были запечатаны большими, серьезного вида сургучными печатями, и понятно было, что ничего легкомысленного внутри они не содержат. Верхний конверт оказался из апостольской столицы, от исполняющего обязанности главы Congregatio pro Doctrina Fidei et Universalis Inquisitionis, кардинала Сципионе Ребибы, архиепископа Пизы. По мере прочтения написанного рукой главы Конгрегации по вопросам веры, надзиравшего также и за деятельностью местных отделений инквизиции, Кунц Гакке все более мрачнел. Прошло немногим более десяти лет с тех пор, как войска герцога Альбы по приказу императора Карла V осадили апостольскую столицу, перепугали непокорного папу Павла IV и устроили небывалую резню в святом городе. Тогда Кунц Гакке был всей душой на стороне понтифика, много сделавшего для укрепления папской инквизиции и проводившего множество аутодафе в Италии, Швейцарии и Германии с тысячами приговоренных еретиков. Именно Сципионе Ребиба приоткрыл глаза тогда еще молодому и склонному к поспешным выводам инквизитору, объяснив, в чем был неправ престарелый Павел IV, и какие силы действительно укрепляют церковь. Кунц Гакке понял и оправдал кардинала Ребибу, предавшего папу-инквизитора, и с тех пор не менял своей убежденности в том, что лишь действуя в союзе с домом Габсбургов, Римская церковь сможет вновь простереть свою власть над миром.

Закончив чтение, он передал бумагу в руки отца Бертрама, вскрыл вторую печать и углубился в написанное другим кардиналом, Диего Эспиносой, главой испанской инквизиции. Самолюбию любого человека польстило бы то, что двое могущественных клириков нуждаются в его внимании, но Кунц Гакке был вполне равнодушен к славе и почестям, и, не исключено, что слава и почести оттого нередко заискивали перед главой трибунала Святого Официума.

Между тем, хозяин харчевни принес целое блюдо жареных в глубоком масле карасей, а к ним две ковриги свежего хлеба. Молодой человек, видимо сын, помогавший хозяину, сгрузил с широкого подноса сразу четыре кувшина с пивом. Обрадованные фамильяры, нотариус и секретарь трибунала, курьер и стражники, — все, кто сопровождал святого отца и компаньона, заработали челюстями, поглощая добрую снедь.

— Такое впечатление, что у нашей великой империи душевное расстройство, — тихо сказал отец Бертрам, прочитав оба письма. — Ее воля настолько противоречива, что сдается мне, мы знаем, где благо страны, лучше тех, кто управляет делами в ней.

— Из Рима требуют, чтобы, вместо преследования еретиков, мы сосредоточились на выявлении случаев недостойного поведения духовников, в особенности, на исповеди, — процедил Кунц. — На исповеди!

Один из фамильяров, сухощавый подвижный Энрике, услышав змеиное шипение, на которое стал похож голос инквизитора, тревожно покосился в его сторону. Увидев, однако, что глава трибунала не обращает внимания на пирующих подчиненных, кастилец ухватил еще одну жирную рыбешку со стремительно пустеющего подноса.

— Справедливости ради, — заметил печальным голосом Бертрам, — следует отметить, что в последнее время все чаще доходят до Святого Официума слухи о безобразиях иных священников, кои, узрев аппетитную прихожанку, направляющуюся в исповедальню, думают не об исполнении таинства, а лишь о том, как бы ту прихожанку совратить. Иные, стыдно подумать, вместо евхаристии, причащают юных отроковиц столь грешным и мерзким образом…