Кровавый апельсин полностью

Руки до сих пор дрожат от первого послания, косвенно указывающего на то, что кому-то известно, чем мы с Патриком занимаемся и когда, но при взгляде на эмодзи у меня вырывается хохот. Ситуация, как в мультике со Скуби-Ду, когда со злодея срывают страшную маску. Меня наверняка донимает подросток: ни один уважающий себя преследователь не станет пользоваться эмодзи. Немного успокоившись, я проверяю электронную почту. Ничего непотребного – письмо от секретаря, подтверждающего, что освидетельствование психиатра о Мадлен поступило в контору. Пора подумать о деле.

Но тот череп в цепочке эмодзи не дает мне покоя. Комичность сообщения еще не делает его шуточным. Я отправляю эсэмэску Патрику: «Мне приходят анонимки. Похоже, кто-то знает о нас».

Я сижу, сжимая телефон в руке, пока автобус не останавливается на Флит-стрит.

Я захожу в контору, а Патрик не отвечает. Здороваюсь с секретарями, уношу к себе на стол новые документы по делу Мадлен, проверяю сообщения – ничего. Сажусь за стол и начинаю читать. Когда позади остается половина психиатрического освидетельствования, раздается гудок – прилетает эсэмэска от Патрика:

«Что еще за анонимки?»

Я пересылаю их ему с припиской от себя: «Что скажешь?»

Отвечает Патрик моментально:

«Да уж, дело странноватое. Постарайся не удариться в паранойю».

«Похоже, отправитель знает, в чем у нас дело, – отвечаю я. – Еще, похоже, это женщина. На одном эмодзи женщина».

«Не волнуйся, – пишет Патрик. – Обсудим это позже. Я в суд захожу».

Возможно, я слишком драматизирую. Кто-то морочит мне голову, но это не обязательно связано с Патриком. Он прав, я в паранойю ударилась. У меня армия клиентов, способных такое выкинуть. Речь может идти о чем угодно. Я откладываю телефон, открываю лежащие передо мной документы и пытаюсь сосредоточиться на работе.

Я просматриваю документы, но ничего не усваиваю. Не могу сконцентрироваться – мысли перескакивают с одного объяснения на другое. Это как-то связано с Патриком. Связано ведь? Может, он трахает кого-то еще, может, они балдеют, надсмехаясь надо мной. Может, Патрик все ей рассказывает, а она говорит: «Прикинь, глупая корова испугается и побежит домой, к мужу, умора, да?» Может, Патрик полностью в курсе… Нет, такого быть не может. Патрик не поступит так со мной – не станет изображать чувство и смеяться у меня за спиной. Я меряю кабинет шагами, пытаясь успокоиться, но мысль засела в голове и не уходит. Знаю, он в суде, но мне нужно поговорить с ним, нужно спросить.

Я достаю сотовый, пытаюсь ему дозвониться, но сразу попадаю на голосовую почту.

– Патрик, мне нужно спросить, ты спишь с кем-то еще? Не знаю, что думать.

Я отсоединяюсь и секунду спустя жалею о звонке, но что сделано, то сделано. Я нервничаю пуще прежнего, собираюсь перезвонить, но в дверь стучат, и в кабинет заглядывает Марк. Я спешно делаю нормальное лицо:

– Да?

– Сообщение от Хлои из фирмы «Сондерс и Ко°». Она хочет удостовериться, что после обеда вы не собираетесь в Беконс-филд. Клиентка приедет к ним в офис, – передает Марк, не давая понять, слышал ли мой выплеск эмоций.

– Хлоя уже присылала мне эсэмэску. Боюсь, я забыла ответить, – говорю я, старательно изображая спокойствие. – Встреча в двенадцать, верно?

– Да, Хлоя сказала так. – Марк уходит, закрыв за собой дверь, а я снова заставляю себя сосредоточиться на деле Мадлен, описанном в лежащих передо мной документах.

Судя по освидетельствованию, ограниченная ответственность в связи с умственной неполноценностью в качестве тактики защиты не прокатит. Впрочем, психиатр охарактеризовал Мадлен как крайне необщительную. Как очень замкнутую. По словам психиатра, детство Мадлен было нормальным, без травмирующих событий, равно как молодость и раннее материнство. Депрессия и тревога ненадолго пришли после рождения сына, но краткий курс транквилизаторов помог с ними справиться. Я смотрю, что за препарат – оказывается, тот же самый я принимала в двадцать с хвостиком. Помню, что слезала с него резко и полностью: доктору, прописавшему мне его, я больше не доверяла. Помню, что, пока организм очищался от препарата, временами казалось, что голова трещит, а нервы оголены. Но помню, и какое облегчение испытала в начале, когда таблетки только начали действовать. Психиатр спросил Мадлен, нуждается ли она в препаратах сейчас, и она сказала, что нет.

Вопреки заявлениям Мадлен на второй встрече, психиатру она о проблемах с алкоголем не говорила – лишь то, что тем вечером напилась и не помнит, что случилось и как она заколола Эдвина. Интересно, если надавить на нее, она не откажется от этой версии?