Я не понимаю. Смотрю на нее пристально, и на мгновение она встречается со мной взглядом, прежде чем опустить глаза. Что-то меняется в ее лице.
– Мадлен, – говорю я.
Она делает глубокий вдох.
– Я не хочу, чтобы Джеймс давал показания. Мне нужно защитить его, – говорит она. – Наверное, лучше признать вину.
– Ладно, – отвечаю я. – Я понимаю это. Просто хочу, чтобы вы кое о чем подумали. Вы хотите защитить Джеймса, понимаю. Суд может пугать. Особенно ребенка. Но…
– Хватит, хватит! Я приняла решение! – Мадлен встает со стула с криками и, повернувшись спиной к комнате, смотрит в окно.
В комнату заходит Хлоя, но Мадлен никак на нее не реагирует.
В комнате повисает тишина, и я начинаю слышать шум на улице, сирены, гудки и гул самолета. Мадлен все еще смотрит в окно, поверх грязи на раме, на крыши и дворы внизу.
– Мне жаль, что вы расстроены, – говорю я, – но, учитывая, что мы работали над тем, чтобы подать заявление о невиновности в убийстве, и готовили защиту на этой основе, очень важно все обсудить детально. Мне нужно убедиться, что вы все понимаете.
Мадлен поворачивается ко мне. Ее лицо покраснело, и она приближается ко мне так быстро, что я вздрагиваю, решив, что она собирается меня ударить. Вместо этого она отступает назад и снова садится. Когда она наконец говорит, в ее голосе слышится столько же презрения, как и у Карла в воскресенье.
– Я все прекрасно понимаю, – говорит она. – Как и Патрик понимал. Но его здесь больше нет.
Я смотрю на Хлою. Она в таком же смятении, как и я.
– Патрик был единственным человеком, который мог держать все это дело под контролем. Без него надежды нет. Так что расскажите мне обо всех последствиях, и потом я признаю себя виновной, хорошо? – говорит Мадлен.
Я делаю, как она говорит, объясняю, что не смогу полностью смягчить приговор, если она признает вину, что раскаяние, о котором я могу заявить в суде от ее лица, не будет иметь большого значения, что мы не сможем использовать его в контексте жестокого обращения, как хотелось бы, потому что я буду ограничена в том, что могу сообщить суду. Я произношу все эти юридические формулировки по очереди, но мои мысли в другом месте. Я думаю о фразах, использованных ею, о желании защитить сына… роли Патрика в суде, его настоятельном решении рассказать мне, как дальше вести это дело, вместо того чтобы выбрать кого-то поопытнее. До меня уже практически доходит суть происходящего, но она все еще ускользает, а огромная часть меня не хочет знать, не хочет спрашивать. Я только хочу, чтобы Мадлен сказала, что понимает объяснение, данное ей, и подписала документы, подтверждая, что знает: если подтвердит свою вину, несмотря на защиту, наши руки будут связаны. Другая тактика защиты, к которой мы можем прибегнуть, скорее всего, поможет делу, но при этом она ужасно пугает.
Как мать, я надеюсь, что сама никогда не окажусь в подобной ситуации. Как мать, говорящая с другой матерью, знаю, что лучше всего так все и оставить и позволить Мадлен принести себя в жертву материнству. Но я ее барристер… и понимаю, что что-то здесь не так, я что-то упускаю, что-то ускользает от меня. Я перестаю говорить ей об ограниченных возможностях смягчения приговора и собираюсь с духом.
– От чего именно вы защищаете своего сына, Мадлен? – Она испуганно поднимает взгляд. – Вы правда просто хотите помешать ему давать показания или это нечто большее?
Хлоя стоит позади нее и кажется такой же испуганной. Она подняла руку, словно желая остановить меня. Тем не менее я настаиваю.
– Какова именно роль Патрика? Потому что сейчас все это не имеет смысла, и я хочу лучше понять, что мы тут делаем.
Лицо Мадлен застывает. В любой другой истории ярость в ее глазах могла бы мгновенно обратить меня в камень. Я смотрю на нее, встречаюсь с ней взглядом, отказываясь позволять ее гневу испугать меня. Я справлялась и с худшим: Карл, Патрик… все это. Я не отступлю перед своим клиентом, даже если меня обманывали все это время.
– Я задам еще один вопрос, и ответьте на него в последний раз. После этого мы продолжим так, как хотите вы. Прошу вас тщательно это обдумать, как и все последствия, – говорю я холодным голосом.
Мадлен смотрит на меня еще мгновение, а потом опускает глаза и кивает.
– Вы ударили ножом Эдвина, – спрашиваю я, – или Джеймс?
Молчание в комнате затягивается. Я снова слышу шум дороги и дыхание Хлои неподалёку, шуршание ботинок по полу и треск колготок, когда я кладу ногу на ногу, а потом снова выпрямляю их. Хлоя чешет руку, и этот звук мог бы сравниться с шумом мотоцикла внизу. Только Мадлен сидит неподвижно, такая тихая, что отсутствие звуков и движения заполняет всю комнату. Я поворачиваю голову, и в шее раздается треск, подобный выстрелу в ухо. Я отсчитываю удары сердца, один, два, три… но она все еще молчит. Мне хочется заговорить, но в то же время мне хочется проглотить произнесенные слова, забрать их и затолкать обратно в горло. Хлоя переминается с ноги на ногу, я слышу шелест ткани ее костюма, словно она отдирает липучки. Я задерживаю дыхание.
