— Наша хозяйка дала команду кухарке заготовить продуктов на месяц, на четверых мужчин, при этом сама кухарка может ехать к себе, на Чепель, в её услугах госпожа Ясберени пока не нуждается. Мотивировала тем, что будут приезжать обедать сослуживцы её сына, которым она сама будет готовить… Ни карточек тебе, ни «вместо мясных консервов — яичный порошок», ни «карточки за декабрь не отовариваются»… просто дала ей денег и список продуктов, и все дела… Как будто и войны нет! Живут же люди…
Капитан покачал головой и написал: «Продух — зачем так?»
Котёночкин пожал плечами.
— Не знаю. Возможно, для того, чтобы, спрятавшись здесь, слушать, что твориться наверху, если враги захватят Буду?
Савушкин быстро написал: «Ошибка строителей?»
— Или так. В любом случае, нам это пригодится. — Лейтенант, помолчав минуту, осторожно поинтересовался: — Как вы думаете, товарищ капитан, кухарка в гестапо не побежит? Хозяйка уж дюже подозрительно себя ведёт…
Савушкин вздохнул и написал «Не знаю. Всё может быть» — но, подумав, отрицательно покачал головой.
Лейтенант молча кивнул и вновь прильнул к вентиляционному отверстию. Довольно долго, с полчаса, не меньше, он не подавал признаков жизни, и Савушкин уже было вознамерился подремать — как вдруг резкий взмах руки Котёночкина вмиг разрушил все его планы. Быстро подойдя к продуху, капитан вопросительно посмотрел на лейтенанта. Тот, прижав палец к губам, уступил ему место — как видно, вверху говорили по-русски…
— Нет, мама, я не стану писать рапорт! Хватит уже, вы с папой меня до самого выпуска из училища нянчили, как младенца, да и после… Все мои товарищи по офицерской школе лейтенантами пали при Урыве и Коротояке! Из нашего выпуска уцелело три человека! Из них два калеки — и я, целый и невредимый, адъютант генерала, в двадцать три года уже капитан — ни разу не слышавший фронтовой канонады…
— И хорошо, сынок, что не слышал… И чем плохо тебе в адъютантах у Йожефа?
— Тем, что мои товарищи сражаются с большевистскими ордами — пока вы с отцом меня прячете в тылу! И потом, мама — вчера со мной говорил майор из контрразведки, расспрашивал об отце. И гаденько так… Подленько. Как будто папа не пропал без вести в Словакии, и чуть ли не дезертировал! Я едва не надавал ему по морде…
— Сынок, не надо связываться с контрразведкой… Хорошо, если ты хочешь вместе с Йожефом на фронт — езжай, я не против. Надеюсь, ты останешься у него в адъютантах?
— Нет, мама, я приму командование противотанковой ротой. Там как раз есть вакансия…
Спор наверху стих. Как ни старался понять Савушкин, в чём дело, как ни напрягал слух — ничего не помогало. Наконец, до него донеслись рыдания и плачущий голос хозяйки дома с надрывом произнёс:
— Война забрала у меня мужа, и теперь мой сын собирается умереть!
— Мама, ну зачем ты так? Мы просто отбросим большевиков от стен Будапешта… Генерал Кишфалуди принимает пятую резервную дивизию, я — противотанковую роту в ней. Завтра мы едем в Хатван. Это решено.
Вновь тишина, в которой едва-едва можно было расслышать женское рыдание. Понятно, хозяйка дома прибегла к последнему женскому доводу — слезам, но, похоже, это ей не шибко помогает… А мальчишка — молодец! Жаль, что с той стороны… Но то, что решил не прятаться за спинами солдат — достойно уважения. Противотанковая рота — это, если по полному штату, двенадцать «мухобоек», тридцатисемимиллиметровых противотанковых пушечек, которым сейчас на поле боя одна дорога — в металлолом. И принимать командование такой ротой в час, когда на Венгерской равнине оперируют наши танковые армии — большое мужество надо иметь. Ну, или юношеский максимализм вкупе со стремлением доказать всем, что ты не генеральский сынок… В любом случае — решение не мальчика, но мужа.
— Мама, перестань плакать. В конце концов, ведь ты рассказывала мне о зверствах большевиков. Они расстреляли моего деда, сожгли наше имение, обрекли тебя и бабушку на эмиграцию — из-за чего бабушка умерла до моего рождения… Я должен отомстить большевикам за свою семью!
— Сынок… Это было четверть века назад. Всё изменилось…
— Ничего не изменилось, мама! Большевикам мало, что они вывернули наизнанку Россию — они пришли к нам, чтобы растерзать нашу прекрасную Венгрию! Но мы не дадим им этого сделать!
— Сынок, что ты делаешь со мной… Ты убиваешь меня, твою старенькую маму… Ты рвёшь моё сердце на тысячу кусочков…
— Мама, это нечестно. Я офицер, моя страна воюет, на фронт идут старики и необученные мальчишки, и ты хочешь, чтобы я продолжал холуйствовать при генерала Кишфалуди?
— Но чем тебе не нравится Йожеф?
— Ничем. Речь не о нём. Речь обо мне. Я должен выполнить свой долг — и я его выполню! Всё, мама, прощай, через три недели нашу дивизию сменят, и я постараюсь приехать. Пока!
— Сынок, подожди!
— Что ещё, мама?
— Я… Я должна тебе кое-что рассказать.
— Об отце?
— Да, и о нём тоже.
— Хорошо, десять минут у меня ещё есть. Я тебе слушаю, мама.
— Сынок… Случилось так, что три дня назад ко мне пришли посыльные от отца. И это… не венгры.
Настороженный голос младшего Ясберени произнёс:
— И кто это был?
