ВАТЕРЛИНИЯ! Твою ж мать! Ярко-красная полоса вдоль борта торчала из воды на полметра!
Савушкин тяжело вздохнул и, осмотрев своих бойцов, произнёс вполголоса:
— Не, хлопцы, не успели мы. Пустой пароход, вон, мало что из воды не выпрыгивает… Сгрузили немцы свои сувениры у опор мостов. Упредили они нас… Потому и команды на судне нет, и часовой на сходнях не дежурит. Поскольку нет уже в буксире этом необходимости. Бросили немцы-минёры свою посудину, потому как сделала она уже своё подлое дело… Всё, сворачиваем поиск. Теперь вся надежда — на Имре…
— Зачем? — Савушкин изо всех сдерживал негодование — но получалось плохо.
Имре недоумённо пожал плечами.
— Он венгр, уроженец Будапешта, я полагал, что ему это не менее важно, чем мне…
— Это понятно. Но зачем было говорить, что это надо знать русским? Зачем вообще было упоминать о нас?
Взгляд капитана Ясберени стал холодным и колючим.
— Я полагаю этот вопрос некорректным. Лайош — офицер и дворянин.
— И поэтому он не побежит в гестапо? Или в венгерскую контрразведку?
— Именно так. — отрезал Имре.
В гостиной повисла напряжённая тишина. Бывший свидетелем этого нервного разговора, лейтенант Котёночкин взял со стола керосиновую лампу, прибавил огня и спросил, как можно более деликатно:
— Имре, что конкретно ты ему сказал?
— Что немцы готовят взрывы всех уцелевших мостов через Дунай. Что для этого в Будапешт прибыла зондеркоманда «Глатце». И что русские очень просят узнать, где она в данный момент базируется… Это всё. — Помолчав, Имре промолвил: — Сейчас в штабе корпуса царит эйфория, немцы идут на помощь Будапешту. Четвертый танковый корпус СС от Комарома двинулся на Бичке, к вечеру они отбросили Советы на десять-двенадцать километров, заняли горы Герече. К пятому января эсэсовские танки ждут у Будайских холмов…
— Что? — Изумлённо произнёс Савушкин.
— Немцы рвутся на Бичке. Им осталось всего тридцать семь километров до Будапешта. — терпеливо повторил Имре.
Тут в гостиную быстро вошёл Некрасов.
— Товарищ капитан, у нас гости… Со всех сторон.
— К бою! — Савушкин вскочил с кресла, немедленно погасил лампу и прильнул к окну. Так и есть, метрах в десяти от ворот, почти не видимый в промозглой мгле, стоял «опель блитц», рядом с которым копошилось несколько солдат. В неверном свете луны было не понять, венгры это или немцы, но что это были солдаты — было ясно по стальным шлемам, изредка тускло поблёскивающим во тьме.
— Костенко, что справа?
Старшина угрюмо бросил:
— Всэ. Якась машина, и пять чи шесть человек с оружием.
Ясно. На улицу Рока и в сады, что лежат за ней, им не прорваться.
— Чепрага, что в саду?
Радист, до этого всматривающийся в окошко на кухне, глухо доложил:
— За оградой какие-то тени. Кто конкретно — не разглядел, но человек пять точно. Вроде с пулемётом.
Налево, на улицу Месарош, им пробиваться бессмысленно — за ней открытое пространство, где их перебьют, как уток на зорьке. Что ж, вот и пришёл их крайний час…
— Группа, к бою! Костенко, Некрасов — в подвал, тащите пулемёт и автоматы. И все патроны, что есть! Чепрага, за рацией!
Старшина, радист и снайпер кинулись к кухонной двери, осторожно отворили её и бочком, стараясь не скрипнуть досками крыльца, скрылись в дровянике.
— Товарищ капитан, всё? — заметно волнуясь, но стараясь говорить твёрдо, спросил Котёночкин.
— Да, Володя. Всё. Не прорваться. Будем драться до конца — каким бы он ни был… — И, повернувшись к венгру, капитан добавил, грустно усмехнувшись: — Видишь, Имре, не все дворяне блюдут свою честь. Твоё капитан Мёзе все же счел возможным сбегать в гестапо…
Венгр, несмотря на безвыходное положение, сохранял присутствие духа — и, к удивлению Савушкина, отнюдь не был похож на человека, проживающего последние минуты своей жизни. Капитан даже позавидовал такому самообладанию сына хозяина дома — смотри ты, дворянчик, а какая сила духа! Прям зависть берёт… Савушкин взял один из автоматов, принесённых Костенко и Некрасовым, и протянул его Имре.
— Бери. С пистолетом много не навоюешь.
Венгр покачал головой.
— Не надо. Мы не будем воевать. — И, повернувшись к Чепраге, спросил: — До гаража мы сможем проскользнуть незаметно?
Радист пожал плечами.
— Если пригнувшись… Немцы метрах в тридцати, вряд ли обнаружат…
— Тогда в гараж! — скомандовал Имре, и, не дожидаясь, пока его возглас будет принят к исполнению — бросился к кухонной двери.
Савушкин бросил своим:
— За мадьяром! — и метнулся вслед за капитаном Ясберени; сразу же за ним бросились остальные разведчики, давно на своей шкуре познавшие простую истину — «приказы не обсуждают»…
За порогом царила глухая холодная и мокрая мгла, мгновенно оледенившая руки и лицо. Савушкин, как можно ниже пригнувшись, побежал за мадьяром — который ориентировался в своём саду в кромешной тьме не хуже, чем днём. За капитаном, судя по хриплому дыханию, ни на шаг не отставая, бежали остальные разведчики — группа действовала, как отлично отлаженный механизм, не требующий дополнительных настроек.
