Возвышенный был прав. Раны были серьезнее, чем он хотел показать. От потери крови руки начинали утрачивать чувствительность, и ниже колен тоже как будто был свинец. Рабские трюмы могли подождать часок. Бессильные пальцы нащупали на вороте запасной вокс.
— Сайрион, — произнес он по каналу. — Септим.
Как короток список тех, кого можно позвать, полностью им доверяя.
— Меркуциан, — выдохнул он. А затем, удивив самого себя, — Ксарл.
— Пророк, — ответ донесся сзади. Талос повернулся, тяжело дыша от старания удержаться на ногах.
— Нужно поговорить, — произнес новоприбывший. Пророку понадобилась секунда, чтобы узнать голос. Зрение так и не прояснялось.
— Не сейчас, — он не стал тянуться к оружию. Это была бы слишком очевидная угроза, к тому же он не был уверен, сможет ли уверенно взяться за него.
— Что-то не так, брат? — Узас посмаковал последнее слово. — Ты плохо выглядишь.
Что на это ответить? Сдавленность под ребрами указывала на то, что как минимум одно легкое лопнуло. Лихорадка имела потную и грязную примесь сепсиса, подарок от мириада застрявших в теле фрагментов болтерных зарядов. Добавим к этому потерю крови, серьезные биологические травмы и то, что в ослабленном состоянии он подвергается воздействию сверхдозы автоматически впрыснутых боевых наркотиков… Список тянулся и дальше. Что же касалось левой руки… она вообще больше не двигалась. Возможно, ее придется заменить. Мысль была далека от приятности.
— Мне нужно к Сайриону, — произнес он.
— Сайриона тут нет, — Узас сделал вид, что осматривает туннель. — Только ты и я. — Он подошел ближе. — Куда ты шел?
— В рабские трюмы. Но они могут и подождать.
— И теперь ты хромаешь обратно к Сайриону.
Талос сплюнул заполнившую рот едкую розоватую слюну. Она радостно вгрызлась в пол.
— Нет, сейчас я стою и препираюсь с тобой. Если у тебя есть, что сказать, давай быстрее. У меня дела.
— Я чую твою кровь, Талос. Она изливается из ран, словно молитва.
— Я ни разу в жизни не молился. И не собираюсь начинать теперь.
— Ты такой педантичный. Такой прямой. Слепой ко всему, что за пределами твоей собственной боли, — воин обнажил клинок: не массивный цепной топор, а серебристый гладий длиной с предплечье. Как и остальные из Первого Когтя, Узас носил оружие последнего шанса в ножнах на голени. Узас погладил острие меча. — Такой самоуверенный, что тебе всегда будут подчиняться.
— Этой ночью я спас тебе жизнь. Дважды, — улыбнулся Талос через покрывавшую лицо кровь. — А ты в качестве благодарности ноешь?
Узас продолжал поигрывать гладием, вертя его в латных перчатках и с обманчивой беспечностью осматривая сталь. На лицевом щитке был изображен окровавленный отпечаток ладони. Когда-то, одной далекой ночью, это была настоящая кровь. Талос вспомнил, как молодая женщина сопротивлялась хватке брата, с абсолютной тщетностью вдавливая окровавленные пальцы в шлем Узаса. Вокруг них пылал город. Она корчилась, пытаясь сделать так, чтобы ее не выпотрошил тот самый клинок, который сейчас находился в руках брата.
После той ночи Узас сделал так, что изображение осталось запечатленным на его лицевом щитке. Напоминание. Личная эмблема.
— Мне не нравится, как ты на меня смотришь, — произнес Узас. — Так, как будто я сломан. Дал трещину от изъянов.
Талос наклонился, позволив темной крови сочиться между зубов и капать на палубу.
— В таком случае изменись, брат, — пророк распрямился с болезненным шипением, облизывая имевшие насыщенный медный привкус губы. — Я не стану извиняться за то, что вижу перед собой, Узас.
— Ты никогда не видел отчетливо, — голос воина в воксе был насыщен помехами, которые лишали его каких бы то ни было эмоций. — Всегда по-своему, Талос. Всегда как пророк, — он взглянул на свое отражение в гладии. — Все остальное испорчено, разрушено или неправильно.
Химический привкус стимуляторов пощипывал заднюю часть языка. Талос боролся с желанием потянуться к пристегнутому за спиной Клинку Ангелов.
— Это лекция? Я впечатлен, что ты смог связать в предложение больше четырех слов, но, может быть, обсудим особенности моего восприятия, когда я не буду умирать от потери крови?
— Я мог бы убить тебя сейчас, — Узас подошел еще ближе. Он нацелил острие клинка на оскверненную аквилу на груди пророка, а затем поднял его и приложил к горлу Талоса. — Один разрез, и ты умрешь.
Кровь тонкой струйкой стекала на клинок, капая с подбородка Талоса.
— Переходи к сути, — произнес он.
— Ты на меня смотришь так, будто я болен. Словно я проклят, — Узас наклонился вперед, раскрашенный лицевой щиток яростно уставился брату в глаза. — И так же ты смотришь на Легион. Если ты так ненавидишь собственный род, то зачем остаешься его частью?
Талос ничего не сказал. В уголке его рта играла тень улыбки.
