Эта мысль заставила мальчика рассмеяться. Его смех радовал мать больше всего на свете — он был достаточно взрослым, чтобы это заметить, но слишком маленьким, чтобы понять, почему такая простая вещь может ее утешить.
— Да. Если ты пройдешь испытания, тебя возьмут в легион. Ты станешь героем, рыцарем, покорителем звезд.
Мальчик смотрел на нее долго и пристально.
— Сколько тебе лет, мама?
— Двадцать шесть циклов.
— Ты слишком старая, чтобы пройти эти испытания?
Прежде чем заговорить, мать поцеловала его в лоб. Внезапно она разулыбалась, и напряжение, повисшее в тесной комнатке, рассеялось.
— Я не могу участвовать в испытаниях. Я женщина. И ты не сможешь, если вырастешь таким, как твой отец.
— Но в легион все время берут мальчишек из банд.
— Так было не всегда.
Она пересадила его на кровать и вернулась на кухню помешать макароны в кастрюле.
— Помни, что легион берет только
— Хорошо, мама.
— Ты больше не будешь молчать на уроках?
— Нет, мама.
— Хорошо. Как там твой друг?
— Ты знаешь, он мне не настоящий друг. Он всегда злится. И он хочет вступить в банду, когда повзрослеет.
Мать снова улыбнулась мальчику, но на сей раз улыбка была печальной и чуть-чуть неискренней.
— Все вступают в банды, мой маленький ученый. Таков порядок вещей. У всех есть дом, банда, работа. Просто запомни: можно делать плохие вещи потому, что вынужден это делать, а можно потому, что это тебе нравится. Чувствуешь разницу?
Она накрыла к обеду маленький стол, натянув на руки узкие перчатки, чтобы не обжечься об алюминиевые миски. Когда все было готово, мать бросила перчатки на кровать и улыбнулась, глядя, как сын делает первый глоток.
Он взглянул на нее снизу вверх и увидел, как странными рывками меняется ее лицо. Улыбка превратилась в кривую усмешку, глаза удлинились, сошлись к переносице и одновременно нечеловечески вытянулись к вискам. Влажные волосы встали дыбом, словно от электрического разряда, и превратились в плюмаж цвета свежей крови.
Она закричала на него — так пронзительно, что от визга вылетели оконные стекла, рассыпав осколки по мостовой внизу. Вопящая женщина потянулась за лежащим на кровати изогнутым клинком — и…
Он открыл глаза в умиротворяющей тьме зала для медитаций.
Но покой длился не больше секунды. Эльдарская ведьма тоже была здесь, последовав за ним из сна в реальный мир. Ведьма произнесла его имя. Женский голос разбил бархатную тишину, а застоявшийся воздух корабля заполнился чужим запахом.
Воин схватил ее за горло. Огромный кулак сомкнулся на бледной шее. Талос вскочил на ноги, увлекая ведьму за собой. В слабой попытке помешать она задергала ногами и разинула рот в беззвучном крике.
Талос разжал пальцы. Женщина пролетела метр и, ударившись ватными ногами о палубу, рухнула на четвереньки.
— Октавия?
Навигатор закашлялась, с трудом втягивая воздух и отплевываясь.
— А вы думали, кто?
В дверном проеме, ведущем в зал для медитаций, скорчился один из ее служителей. В перемотанных бинтами пальцах коротышки подрагивал ржавый обрез.
— Должен ли я напомнить тебе, — холодно сказал Повелитель Ночи, — что, целясь в одного из воинов легиона, ты нарушаешь законы «Завета»?
— Ты сделал больно госпоже. — Человек как-то ухитрялся смотреть сквозь зашитые нитками веки. Несмотря на нескрываемый страх, он не опускал оружия. — Ты сделал ей больно.
Талос опустился на колени и протянул Октавии ладонь, чтобы помочь ей встать. После секундного колебания девушка приняла руку.
— Похоже, ты вызываешь в своих служителях истинную преданность. В отличие от Этригия.
Октавия ощупала опухшее и саднящее горло.
— Все в порядке, Пес. Все в порядке, не волнуйся.
Служитель опустил обрез, засунув его куда-то в складки грязного и дырявого плаща. Навигатор сдула с лица выбившуюся прядь.
— Чем я заслужила такое приветствие? Вы говорили, что я могу заходить свободно, если дверь не заперта.
— Ничем.
Талос вернулся на холодную металлическую плиту, служившую ему кроватью в минуты отдыха.
— Прости меня — я был встревожен тем, что видел во сне.
— Я постучала перед тем, как войти, — добавила девушка.
— Не сомневаюсь.
На мгновение он прижал ладони к глазам, избавляясь от образа ксеносской ведьмы. Но боль осталась и была сильнее, чем когда-либо прежде. Боль пульсировала в виске, расползаясь оттуда паучьей сеткой по всему черепу. Раны, полученные месяц назад, только усилили ее. Теперь даже сон превратился в мучение.
Талос медленно поднял голову и взглянул на навигатора.
— Ты не в своих покоях. И корабль, к моей величайшей радости, больше не трясется. Но мы еще не могли добраться до места назначения.
Было совершенно ясно, что девушка не хочет об этом говорить.
— Нет, — сказала она, не вдаваясь в объяснения.
— Понимаю.
Значит, ей снова потребовался отдых. Вознесенный вряд ли пришел в восторг.
