А ведь действительно, умеет Белль успокаивать. Не тупо, словно «химия», а правильно, действуя словами на разум. что в таких случаях куда как полезнее и при всём при том остроту восприятия не понижает, не накрывает душной пеленой искусственно наведённого безразличия. Просто опасения не получить от затеянной партии того, что так нужно и столь важно. А коли так — к ангелу под крылья и всему триединому богу в казённую часть любого рода сомнения. Есть мы, есть дорога. Вот по ней и пришло время двигаться. Со всеми, ставшими тут близким кругом или и вовсе семьёй я уже попрощался, пообещав постоянно писать с кораблями, предназначенными для связи между Римом и Новым Светом. Из тех представителей ближнего круга, кто будет сопровождать в этом плавании и последующих эскападах все, даже фон Меллендорф, уже на кораблях или в лодках, на них доставляющих. Остались только мы с Изабеллой. И лодка, которая ждёт.
— Время, сестра. Шагаем и размещаемся в лодке. Как говорится, маленький шаг для двух отдельных людей, зато вполне возможный большой шаг для….
— Человечества?
Даже не пытаюсь удержаться от хохота. Как будто мне реально есть дело до всего человечества, вместе взятого. И Белль это прекрасно понимает, просто подкалывает в своей типичной манере. Важность шага именно для семьи и близкого круга. Знания о множественности миров, о возможности перехода из одного в другой — это уже в активе. Даже если допустить худший сценарий — оставлены кое-какие документы, которые прочитают «отец», Лукреция, Мигель. О моей и Изабелле сути там, конечно, ничего не будет сказано, но вот выкладки о возможности перерождения в иных мирах с полным сохранением памяти как о том, что узнано из «определённых, но несомненно бесспорных источников» — главная суть посланий. Однако искренне надеюсь, что этого самого худшего не произойдёт. Мне вовсе не хочется играть в «русскую рулетку», выясняя, удастся ли в очередной раз сохранить свою суть после смерти. Не тот риск, на который стоит идти, ой не тот!
Пока же — жди нас, Новый Свет. Мы уже идём. Именно идем, ведь, как говорят почтенные мореплаватели, плавает по воде исключительно гуано, а мы к сей непочтенной субстанции стопроцентно не относимся.
Говорят, что все тюрьмы похожи друг на друга. Родриго де Сорса, некоторое время назад бывший младшим штурманом каракки «Санта-Лючия», не мог судить об этом со всей уверенностью. Там, в родной Испании, он и помыслить не мог когда-либо оказаться в подобном откровенно жутком месте. Но вот слышать — слышал многое. Про темницы просто и монастырские, про обычные, мавританские и в той же, ныне впавшей в ничтожество, Османской империи. Поговорить в его родном Мадриде, как и в иных городах Испании, любили на самые разные темы. И стали любить это делать ещё сильнее после того, как стало ясно, что если не переходить определённую черту, связаннуюс политикой, проводимой Их Величествами Изабеллой и Фердинандом, остальное… Пусть не пропустят мимо ушей, но дело обойдётся строгим внушением или штрафом. нквизиции, которая всегда любила хватать болтунов, ведь больше не существовало.
Мысли, мысли. Родриго только ими и спасался вот уже долгое время. Чуть ли не с того самого момента, как оказался в этом жутком городе, столице ставшей внушать ему настоящий ужас империи народа Науа, в Теночтитлане. Жуткое, почти не выговариваемое европейцем название, как и множество других. Язык науа, хозяев состоящей из немалого числа покорённых ими народов империи Теночк, был ужасным, зубодробительным. Каждое слово было совершенно извращённым, многосложным, полным непривычных сочетаний звуков. А ведь ему приходилось его учить под пристальным вниманием надсмотрщиков-наставников. И любая леность мгновенно каралась ударом плети либо тычков тонкой заострённой каменной палочки. Ну и напоминаниями, что его жизнь хоть и оказалась нужна великому и могущественному тлатоани всех науа, но случись что, жрецы с радостью вскроют пленнику грудь и бросят ещё бьющееся сердце на один из многочисленных жертвенников столицы. Может и на самый главный, поскольку он, Родриго де Сорса, при всём прочем, всё же считался очень ценным и знатным пленником. Только вот ценность науа зачастую понимали очень по особенному!
