— Любовь к родине — это плохо? Это нельзя? Это запрещено? — задавал я глупые, риторические вопросы. — Какая-то шкварка заширенная переврала все слова…
— Сашенька, — прервала меня Полина. — А что такое «шкварка заширенная»?
Я заскрипел от злости зубами: детский сад на выезде. Впрочем, я неправ. Если хочешь в чем-то переубедить собеседника, будь с ним любезен, как гремучая змея. И поэтому я улыбнулся, как мог улыбнуться только убийца, и ответил:
— Детка, перевожу только для тебя: человек, изможденный наркотическими веществами. — За деревьями угадывались новые жилые массивы, похожие на пчелиные соты. — Какие ещё будут вопросы?
— Вопрос один: может ли человек с таким воровским арго иметь отношение к научной интеллигенции?
— Может, — твердо ответил я. — Если он всю жизнь трудился в секретном НИИ…
— …который выпускает матрацы или там бревна, — улыбнулась милая бестия.
Я покачал головой и процедил сквозь зубы, взглянув в зеркальце заднего обзора — там, в километре, разваливался джип:
— Никитину вырву жало, а Резо сверну шнобель.
Девушка искренне заволновалась:
— Это я сама, сама. В контексте загородной прогулки. Я ведь журналистка. Буду ею… Ты забыл, Сашенька?
— Я ничего не забываю, — гордо ответствовал я.
— Ты забыл сбить скорость…
Полина была права — впереди висела стеклянная скворечня поста ГАИ.
Мы приближались к территории, оккупированной пятой колонной. Мы приближались к зоне, где действовали законы воровской общины. Мы приближались к среде обитания, окруженной свалками, похожими на блевотину большого отравленного города.
Я люблю прощаться. Всегда появляется надежда на неожиданную и радостную встречу. В будущем. Тем более если сразу можно договориться. Иначе говоря, наша славная троица, я-Никитин-Резо, была приглашена в гости. Через месяц. По случаю окончания школы Никой. Мы твердо обещали быть. При удачном расположении звезд. На этом девицы-красавицы, послав добрым молодцам воздушные поцелуи, растворились в толпе пасхального люда. Праздник закончился. Для нас, которых ждала текучка. А на конспиративной квартире ожидал с нетерпением генерал Орешко.
Наш боевой друг спрятался надежно, в каком-то захолустном районе столицы, запорошенном цементным снежком: заводик пылил и в Пасху, перевыполняя, видимо, план по легочным больным. Но люди жили, пили, ходили по завьюженным потравой улицам и христосовались. Такой народец, в крови которого 99 % цемента, победить невозможно.
…Генерал встречал нас с раздражением любовника, перегоревшего в ожидании любимой. Он метался по конспиративной клетушке и матерился, не понимая нашей безответственности:
— Господа, мать-тра-та-тать, так же нельзя работать! Я собственного ребенка не вижу неделями! Сижу здесь, как пень…
— …в весенний день, — дополнил я общую картину нервного солнцеворота в холостяцкой хижине, другими словами, пошутил.
Шутка оказалась неудачной: Орешко обиделся, мол, человек он государственный и не потерпит издевательств со стороны людей, способных загубить любое дело. Это была ложь! Бессовестная. Я взорвался: это он, сучий потрох, нас подставлял! И ему, фанфану-тюльпану,[139] мы кровью заработали генеральские звездочки! И пошел он, метелка,[140] туда, откуда пришел. А пришел он известно откуда — с Лубянской площади.
Треск случился необыкновенный, то бишь скандал. Что делать? Все живые люди, у всех нервы, проблемы, дети, жены и, быть может, любовницы. Гвардии рядовой и генерал ГБ хотели было схватиться за грудки, да им помешали. Их же боевые друзья, заявившие, что негоже драть горло и рубахи; во всем виноваты они, люди, любители природы и экологии; и вообще надо скоренько решать деловые вопросы, чтобы затем бежать без оглядки из этого цементного мешка.
Столь разумные речи привели нас с Орешко в чувства добрые. Зачем бить морды, если можно выпить коньячку и поговорить по душам. Что и было сделано. Появилась бутылка для троих. А мне, как приз, вручили крупное, витаминизированное яблоко. С железом.
Хлопнув рюмашечку клоповой дряни, генерал принялся излагать суть проблемы. Суть дела я знал. Но жевал яблоко и поэтому молчал.
