Я схоронился в углу, за аппаратурой. Теперь осталось только ждать. Приема. Очевидно, из меня получился бы самый настойчивый в мире проситель:
— Не себя ради, а токмо ради хворой отчизны-матери.
М-да! В доме окочурившегося от демократии населения не говорят о реформаторских новациях, от которых и наступает смертельный запор.
Мое философствующее одиночество нарушило появление двух знакомых лиц: академик Ладынин был разъярен, как вепрь с дюжиной разрывных пуль в мягких частях туши; руководитель Службы безопасности Петр Петрович Страхов, наоборот, был сдержан в своих чувствах:
— Все под контролем, Леонид Леонидович.
— Под контролем?! — взревел академик.
Я уж хотел выйти и подтвердить слова циклопа, мол, да, все под контролем. Сейчас. Но помешал ЛЛЛ, снова взревевший дурным голосом:
— Вы что, оху…, любезный Петр Петрович?!
— Никак нет!
— Нет? Посты обезглавлены! Кем? Каким образом? Зачем? Что происходит?
— Разбираемся…
— Вы, батенька, даже не представляете, если что-то в зоне «Гелио»… махнул рукой. — Идите, я жду вестей о ЧП.
Циклоп удалился в полной убежденности, что все находится под его всевидящим оком. Самовлюбленный болван, он всегда в помощь таким, как я, прошу прощения, молодцам.
Опустившись в кресло за рабочим столом, ЛЛЛ утопил кнопку на современном аппарате связи.
— КПП? Это первый. Транспорт на территорию въезжал? За последние два-три часа?
— Секундочку, — раздался голос исполнительного служаки. — Так. Микроавтобус и легкая автомашина.
— Пропуск?
— Так. Есть пропуск.
— Подписи?
— Так. Бобока. Генерала, то есть, Бобока. И нашей Службы.
— Машины ещё на территории?
— Так они… это… выехали… минуток уж с пяток… А что так?..
Академик резким движением переключил связь.
— Я — Центр. Соедините с тридцать третьим километром Трассы!..
К счастью, неблагоприятный ход истории мною был приостановлен. Неблагоприятный — для моих боевых товарищей и друзей, летящих по обледенелой трассе и не подозревающих, что на тридцать третьем километре их могла подстерегать трупоукладочная засада.
Мое появление парализовало хозяина кабинета, как анестезия дурманит потенциального покойника под ножом хирурга.
В конце концов академик выдавил из себя вполне закономерный вопрос:
— Кто вы?
— А вы кто? — был оригинален я.
— Я? — задохнулся от возмущения ЛЛЛ. — Нет, вы кто такой?
— А вы кто такой?
Короче, мы препирались, как на одесском Привозе две торговки черноморскими кильками.
Дело закончилось тем, что я, забыв личный интерес, продемонстрировал удивительную осведомленность в делах и проблемах подземного Королевства. Я был немилосерден к своему собеседнику, это правда. Я популярно объяснил академическому королю, что вот пока мы здесь чуть нервно беседуем, компьютерный вирус сжирает всю программную систему в зоне «Гелио». Ам-ам! Маленький такой, зубастенький хищник. (Если я верно представляю его, компьютерного разбойника.)
И что же? На мои слова академик истерично захохотал и хохотал долго:
— Это невозможно, голубчик мой! Это никак невозможно, потому что не-воз-мо-жжж-но!
Я обиделся и, указав на рваную рану в космическом комбинезоне, поинтересовался:
— А так жить можно?
Возникла пауза. Актер забыл текст. Он лишь таращил глаза, пытаясь что-то пролепетать. Признаюсь, я не обратил внимания на его полуобморочное, истерично-эмоциональное состояние; не обратил внимания на слишком брусничный цвет обрюзгшего вельможного мурла; не обратил внимания на чичи,[120] выпадающие из своих природных орбит. Я слишком был увлечен собой, герой своего кипуче-гремучего времени.
Более того, в доказательство своих фантастических познаний в делах подземных я аккуратно снял полотно с абстракционистской мазней и рванул дверцу сейфа, как боец — чеку гранаты.
— Увы, Леонид Леонидович, банк ограблен. Убедитесь сами! Вот незадача. Кто же это сделал? Кто этот ху?
— Ху… ху-лиган! — выплюнул академик, приподнявшись в кресле, и тут же рухнул в него. С нехорошим, канифольным цветом лица.
— Эй-эй, любезный, — только тут заволновался я. — Что за афера с вашей стороны? — Поспешив к несчастному, я обнаружил, что тот уже примеряет костюм.[121] Только в стекленеющих зрачках еще, казалось, теплилась жизнь. Но это был оптический обман. Отражаясь в мертвых зеркальцах глаз, я отступил, понимая, что помощь в таких случаях противна покойнику. Зачем и после смерти десенсибилизировать утомленную такой жизнью телесную плоть?
Право, не этого результата я добивался. И потом, я так и не узнал: имел покойный академик в молодости африканскую биографию или нет? То есть личный прием по личным вопросам не удался. Ни для кого. Увы, все мы ходим под Богом. Создателю сверху виднее, кого призывать на Небеса, а кто ещё может позволить потешить себя иллюзиями научных побед над природой.
Рассуждая на столь сложную тему — жизнь-смерть, — я направился к двери… И там столкнулся… Нос к носу… Глаз в глаз… Мурсало в мурсало… Верно, с циклопом — Страховым Петром Петровичем.
