Хорохориться и играть в героя гонец не стал. С его слов стаю известно, что в Тихвине стоит около полубатальона «преображенцев» во главе с офицером-прапорщиком Рогозиным. Уездные власти, отказавшиеся перейти на сторону Временного правительства, сидят под стражей. Штатная воинская команда, во главе с поручиком Наволокиным почти полгода просидела в осаде, в монастыре, но недавно из-за нехватки провизии сдалась. Собственно, из-за этого гонец и был отправлен в Петербург, потому что Рогозин не знал, что же ему делать с арестантами.
Клеопин сломал сургуч на пакете и прочёл рапорт, направленный на имя самого Батенькова:
«Ваше Высокопревосходительство! Осмелюсь сообщить, что злокозненная тихвинская воинская команда в составе двадцати нижних чинов, двух капралов и отставного поручика наконец-то задержана и в настоящее время содержится под стражей в подвале келейного корпуса Успенского монастыря. Прошу дать инструкцию на предмет дальнейших действий. Надлежит ли мне их расстрелять или повесить? Напоминаю господину Верховному Правителю, что при наличии в каждой роте всего лишь шестидесяти штыков изыскивать караульные команды полагаю затруднительным. В данный момент вынужден выставлять дозоры из числа городской милиции. Прошу Вас прислать подкрепление. К сему — командующий ротой лейб-гвардии Преображенского полка прапорщик Рогозин».
«Совсем плохи дела у бунтовщиков, ежели гвардейскими ротами командуют прапорщики, — развеселился Клеопин, прочитав рапорт. — И что это за власть такая, если ротный напрямую обращается к самому главному «временному»? А городская «милиция» на караулах? Превосходно!»
Место пленения гонца стало стихийным привалом. Но уже через час команда пошла дальше, на Тихвин! А соображения стратегов, что атаковать нужно превосходящими силами, ни командира, ни его бойцов особо не волновали. И надо ли говорить, что теперь у штабс-капитана появилась верховая лошадь? Кстати пришёлся и пистолет. Соответственно, по законам войны, сапоги, мундир и шинель военнопленного обрели новых хозяев. Грустный гонец, которому сердобольные солдаты оставили не только нижнее бельё, но и поделились старым тряпьём, поматерился, поскулил, а потом заковылял следом…
Когда впереди обозначились контуры домов, Клеопин подозвал к себе фельдфебеля: Максим Александрович, — обратился он к старому солдату. — Доставай батальонное знамя!
Древко соорудили из самой прямой берёзки, что подвернулась под руку. Поставив впереди наименее оборванных, «войско» тронулось в путь, как и положено по Уставу: «С разворачиванием знамён при прохождении населённых пунктов и соответствующей полковой песней». Чтобы не пугать «преображенцев» раньше времени, затянули «Соловья-пташечку».
При въезде в город, около покосившейся чёрно-жёлтой будки и шлагбаума, стояли два градских обывателя, напялившие поверх армяков солдатские пантальеры с тесаками. Ружей при них вообще не было.
— Открывай, мать вашу так! — грозно рявкнул Клеопин, не соизволив даже остановить коня.
Один из «милиционеров» вякнул было: «Кто такие?», но второй сразу же ринулся тянуть верёвку, поднимая вверх видавшую виды жердь.
— Молодцы, служилые! — похвалил «дозорных» штабс-капитан.
Загордившиеся обыватели попытались даже отдать офицеру честь, старательно прикладывая к парадным картузам не два пальца, как положено, а всю ладонь.
Двигаясь по главной улице, Клеопин приостановил коня и заехал во фланг отряда, пропуская подчинённых вперёд.
— Братцы, а в городе-то кто-нибудь бывал? Монастырь-то где? — негромко спросил он народ.
— А пойдёмте, Ваше благородие, всё прямо да прямо. Авось да выйдем! — бодро отозвался кто-то из служивых.
«Авось» не подвело. Минут через пятнадцать показалась звонница. Три колонны нещадно поднимали пыль прохудившимися сапогами. Странно, но на улице не было ни души. Как помнилось Клеопину из его прежних маршей, вход войск был одним из любимых развлечений горожан. И бесплатно, и есть на что поглазеть!
— Может, попрятались с перепугу? — предположил замыкающий Сумароков, который имел право обращаться к командиру без разрешения.
— Возможно, — согласился Николай, выезжая вперёд и останавливая отряд в десяти саженях от надвратной церкви.
Около ворот уныло переминался с ноги на ногу часовой.
— Здорово, братец! — весело крикнул Клеопин с седла. — Вызывай караульного начальника, пусть передаст прапорщику Рогозину: «Подмога, мол, из Питера пришла!»
— Подмога! — радостно завопил часовой. — Сейчас, Ваше благородие, мигом господина прапорщика кликну!
С этими словами часовой оставил ружьё у стены и скрылся внутри.
«Ну ёлки же в пень! — с немалой досадой подумал Клеопин. — Да что ж такое творится-то! Пороть!»
