— И такие были? — удивился штабс-капитан, а потом подумал: «А чего тут удивительного-то? На площади Сенатской стояли не только военные, но и гражданские». — Считайте, штабс-капитан, вся молодёжь канцелярская, — загрустил городничий. — Да ещё и молодые депутаты от дворянства. Человек пятнадцать изменщиков наберётся… Это не считая тех, кто уже в Питере. Они ведь, паразиты, и приходили нас арестовывать! Якобинцы, туды их…
— Тем паче, — продолжил свои рассуждения Клеопин. — Стало быть, дня через два они будут в Питере с докладом. И в лучшем случае через неделю здесь будут войска.
— Можно бы опять в монастырь, — без особого энтузиазма высказался Наволокин. — Припасов побольше заготовить, да в осаду сесть. Стены высокие, отсидимся. Только вот скучно будет. Мы, пока сидели, чуть с тоски не умерли.
— Думаю, что скучать не дадут, — улыбнулся капитан-исправник. — Подтащат сюда пару пушечек да как по воротам вмажут!.. Помнится, в одна тыща осьмсот тринадцатом году, когда мы в Саксонии были, барон тамошний на постой нас пускать не хотел. Ну, выкатили пушку на прямую наводку да по воротам и вдарили. Не токмо ворота, а вся стена — вдребезги…
— Да тут и артиллерии не понадобится. Откровенно говоря, стены можно и без пушек одолеть, — вспомнил свои «кавказские» приключения Клеопин. — У нас просто не хватит людей, чтобы защитить весь периметр. Посему как командир отряда считаю необходимым пополнить боеприпасы, амуницию и отойти туда, где будет возможность сражаться.
— А может, — неожиданно заробел городничий, — следует послать письмо Его Императорскому Высочеству? Пусть он подмогу пришлёт…
Капитан-исправник высказал то, что давно уже вертелось на языке самого Николая:
— Подмогу-то он, может, и пришлёт. Только когда? К тому времени нас тут не под домашний арест… в каземат посадят.
— Если только к стене не поставят, — мрачно дополнил Сумароков. — Как ставят, я в Питере насмотрелся…
— Страсти-то какие, — закрестился бургомистр. — Че ж делать будем, Ваше благородие? Вы только прикажите, а мы — всё исполним! Чую я, что подводы нужно готовить да провизию загружать…
— Скорее уж, лодки да барки, — уточнил повеселевший штабс-капитан.
— Куда выдвигаться будем? — деловито спросил купец. — Сколько барок понадобится? У нас сейчас и десятка не наберётся.
— Как, милейшие, звать-то вас? Уж простите, запамятовал.
— Кузьма Иванов, Петров сын, — с достоинством поклонился бургомистр. — Купец второй гильдии.
— Кузьма Семенов, Семенов сын, — наклонил голову ратман. — Купец второй гильдии.
— Ну вот, целых два Кузьмы, — удивился Клеопин. — У князя Пожарского, помнится, только один Кузьма был, а какое дело сделал! Всю Россию освободили да ещё и царя на престол возвели! Я хоть и не князь, но зато вас — сразу двое!
Заслышав такое, оба купчины приосанились. Городничий же, напротив, пригорюнился. Срываться с насиженного места ему явно не хотелось.
— Итак, господа офицеры! — официальным гоном произнёс штабс-капитан. — Будем выступать завтра.
При этих словах не только действительные и отставные военные, но даже и статские, включая бородачей, как-то построжели ликами.
— Кузьма Иванович, — посмотрел Клеопин на бургомистра. — Кузьма Семёнович — перевёл он взгляд на ратмана. — Вы изыскиваете лодки и провизию.
— На сколько едоков? — деловито спросил поднявшийся бургомистр.
— Думаю, что на двести-триста, — прикинул Клеопин. — Наши отряды, может быть, и кто-то из преображенцев захочет выступить с нами. Ну, а уж с градскими обывателями — разбирайтесь сами. Пойдут они, не пойдут — дело хозяйское. Господин градоначальник, — кивок в сторону городничего, — попрошу Вас изъять у горожан всё оружие, включая охотничьи ружья. Господину капитан-исправнику и господину предводителю дворянства, думается, стоит объявить о созыве ополчения. Разошлите депеши в уезд, пусть догоняют войска. Ну, а я с господами офицерами пойду разбираться с военнопленными.
В широком монастырском дворе неподалёку от Успенского собора, в котором хранится икона Тихвинской Божией Матери, были построены три отряда. Первый — самый многочисленный, но и самый «разномастный». На плечах погоны разных цветов, соответствующие полкам: красные — сапёрные, чёрные — артиллерийские и белые — пехотные. Впереди отряда стоял юнкер Сумароков, назначенный командовать ротой. Юноша сиял как свеженадраенный самовар. Должность, как ни крути, — обер-офицерская. Второй отряд, во главе с Наволокиным, по форме одежды мало отличался от первого. Разве что мундиры поприличнее. Ну разве что знающий человек, глядя на воротники жёлтого цвета при красных погонах, определит, что это солдаты «штатной воинской команды», которые раньше комплектовались из числа инвалидов, а теперь из тех, кто по росту чуть-чуть не дотянул до положенных двух аршинов и двух вершков. Между ними, в «коробке», стоял и третий отряд, самый угрюмый. «Преображенцы» были в мундирах, но уже без сапог и киверов. С прапорщика Рогозина, уважая его звание, сапоги не сняли. Но, может быть, офицерские сапоги для долгой ходьбы не очень-то приспособлены?
