В штрафники отправили и тех, кому нравилось «портить» дворянских дочек. Ну не расстреливать же за такую «мелочь»! Не убыло, чай, ничего и не измылилось. Тем более сколько лет эти самые дворяне крестьянских девок под кустами да по спальням насиловали? Вот и отлились кошке мышкины слёзки…
И всем было хорошо известно: наказали не за то, что напакостил, а за то, что попался…
В карательный отряд отправляли и солдат, что участвовали в деле 14 декабря с «противоположной» стороны. Не на самой площади, разумеется. Офицеров и нижних чинов, которые сражались против революционеров, уже давно либо убили, либо арестовали. За исключением тех, кто успел уйти. Но в Питере оставались депо и резервные роты «измайловцев» и конногвардейцев, которых на площадь не выводили. И хотя они ни о чём ни сном ни духом знать не знали и ведать не ведали, Батеньков на всякий случай записал их в «ненадёжные».
Завалихин попал в карательную команду после истории с арестантом. Впрочем, может, оно и к лучшему. До трибунала, к счастью, дело тогда не дошло: генерал-майор Сукин, комендант крепости, положил рапорт дежурного поручика под сукно. Так бы он там и пролежал, если бы комендантом не был назначен чистоплюй Муравьёв. Тот немедленно передал бумагу в полк — на усмотрение полкового командира Моллера. Когда в лейб-гвардии Финляндском полку узнали о том, что прапорщик пытался зарубить безоружного арестанта да ещё и боевого офицера, Завалихина предали остракизму. Прапорщику не то что руку перестали подавать, а принялись старательно игнорировать. В офицерском собрании, если он садился с кем-то за один стол, шарахались как от зачумлённого. А однажды, когда он зашёл в один из чудом уцелевших кабачков, даже половой попросил его уйти: «Потому что остальные господа офицеры не желают пить и есть рядом с дерьмом!» А когда Дмитрий ударил полового в зубы, то подскочили вышибала и хозяин, схватили и… просто выкинули его за дверь. Присутствующие в зале офицеры не то что не вступились, а просто не отреагировали. Никто даже не засмеялся. Вели себя так, как вёл бы себя воспитанный человек, на глазах у которого работает золотарь… Сволочи и ублюдки!
Здесь, по крайней мере, никто из офицеров не смотрел на него, как на «мерде». Понимают, что революцию нельзя сделать чистыми руками. Кому-то приходится быть карателем. А иначе — нельзя. Маленький мятеж в отдельно взятой деревушке приведёт к войне!
В последнее время известия о крестьянских выступлениях стали приходить всё чаще и чаще. Мужики, до которых не дошло, что в «Манифесте» Временного правительства совсем и не говорилось о немедленном разделе земли, поняли все по-своему. Они бросились перемерять землю, забирая себе всё самое лучшее. Запылали помещичьи усадьбы. Усмирять восстания на местах было некому. Регулярные полки, размещённые в провинции, один за другим уходили поближе к императору Михаилу. От войск внутренней стражи толку было мало. Что может сделать в уезде десять-двадцать человек из числа инвалидов?
Когда в Петербург впервые прискакал гонец с сообщением о том, что крестьяне убили своего барина и всю его семью, в правительстве разразился спор. Трубецкой, например, считал, что вмешиваться нельзя. Раз правительство решило отдать землю крестьянам, то пусть они её и возьмут. Сейчас или в переходный период — какая разница? А если сейчас начать наказывать мужиков за своеволие, то они могут выступить против них самих. Рылеев с Трубецким соглашался, но очень вяло. Сперанский и Батеньков настаивали на том, что любой мужицкий бунт должен усмиряться! А иначе мужики потеряют всякое уважение к власти.
— Поймите, дорогой князь, — вкрадчиво говорил Сперанский. — Русскому мужику ещё расти и расти до настоящего свободного человека. Сейчас он может легко решить, что свобода — это своеволие. Допускать хаоса нельзя.
В конце концов на сторону Сперанского и Батенькова перешёл и Рылеев. Его почему-то испугала мысль о том, что может грянуть настоящая крестьянская война, если её не пресечь в зародыше. Таким образом, большинством голосов при одном воздержавшемся (а Мордвинов всегда воздерживался, потому что сидел в крепости) было решено направлять в бунтующие деревни «усмирительные» отряды. Очень скоро слово «усмирительные» осталось только в официальных документах. И солдаты, и офицеры называли свои отряды «карательными».
Карательную экспедицию возглавлял отставной поручик Каховский. Пётр Григорьевич, обряженный в старый егерский мундир, в котором нёс службу на Кавказе, но с эполетами штаб-офицера, держался очень надменно. Недавно правительство присвоило ему звание полковника. Так что Пётр Григорьевич «перепрыгнул» сразу через четыре звания. Что ж, за заслуги на Сенатской площади могли бы сразу из «Вашего благородия» и в «Ваше Высокопревосходительство» произвести. Кроме того, Каховский стал первым кавалером нового ордена «Свободная Россия».
