Знак ордена представлял собой пятиконечную звезду белой эмали, внутри которой находилось изображение красного колпака — символа свободы[5]. Злые языки говорили, что орден напоминает то ли вариацию наполеоновского «Почётного легиона», то ли масонский символ. А Пушкин, которому правительство за литературные заслуги хотело вручить «Свободную Россию» под нумером два, заявил, что шутовской колпак приличествует носить на голове, а не на груди. Своим высказыванием Александр Сергеевич чрезвычайно обидел не только однокашников-лицеистов Жанно и Кюхлю, но и благоволивших к поэту Трубецкого и Рылеева. Взбешённые Батеньков с Каховским хотели даже поместить поэта в крепость, но ограничились лишь порицанием, на которое тот ответил нецензурной бранью…
К ордену «Свободной России» были представлены все офицеры, находившиеся на площади. Солдатам выдавалась медаль одноимённого ордена.
Но всё же, всё же… Каховского хоть и наградили и повысили, однако в командование дали только карательный отряд. Опять же: где на всех желающих набрать полков и дивизий? Это командиров рот и батальонов не хватало, а полководцев — сколько угодно. При Каховском же обреталась и собственная команда, служившая и телохранителями, и профосами: десяток «штрафованных» унтеров, приговорённых ещё при императоре Александре к прохождению сквозь три тысячи шпицрутенов. Пётр Григорьевич их вытащил с солдатской гауптвахты. Наверное, из-за смены власти наказания-то и удалось бы избегнуть. А может — и не удалось… Но десятка эта была верна ему, как свора псов. Да и как не быть благодарным человеку, спасшему от верной смерти? Они же и помогали держать в узде весь отряд.
На сей раз отряду предстояло пройти вёрст сто пятьдесят. Неподалёку от Тихвина, на реке со смешным названием Сясь, государственные крестьяне трёх деревень стали делить землю. При этом пейзане убили управляющего, а потом разграбили и сожгли его дом. Будь это барские крестьяне, то, вполне возможно, что войска бы и не прислали. Но управляющий был назначен канцелярией Государственных имуществ. Этого спускать было нельзя!
Дорога, правда, очень скверная, болотистая. Утешало, что в апреле земля ещё не оттаяла, а снег сошёл. Дня за два-три можно дойти. Особо задерживаться не хотел никто, поэтому планировалось, что через неделю все будут опять в казармах. Шли быстро. Но не так быстро, как хотелось бы. Апрельское солнце растаивало землю, превращая её в хлипкую кашу. На привалах костров не разводили, и горячего удавалось поесть только вечером. Палаток не ставили, поэтому ночевали прямо на земле, которая, размокнув за день, к вечеру застывала.
Сена или соломы но дороге не нашлось. Солдатам было легче: они спали по двое, уложив одну шинель под себя, на еловые ветки, и укрывшись второй. А как, позвольте спросить, спать господам офицерам? Ведь не вместе же с денщиком?!
Прапорщик с завистью смотрел на более опытных сослуживцев, которые имели при себе меховую бурку или одеяло. Регламентами они не предусматривались, зато спать можно было хоть на голой земле, хоть на снегу. Ещё хорошо, что революция не отменила денщиков, а иначе пришлось бы и лапник самим рубить.
Две ночи, проведённые на куцей подстилке, Дмитрий Завалихин запомнил надолго. От костра, разведённого рядом, проку было мало: пока один бок печёт огнём, второй обжигает холодом. Забывался на несколько минут, а потом опять просыпался — то от холода, то от жара.
На последнем привале Каховский подозвал к себе офицеров. Возможно, это называлось Совещанием. Но совещаться или, паче чаяния, слушать чьи бы то ни было советы полковник не собирался. Он просто развернул прямо на земле скверную карту и объяснил, кому куда становиться и что делать.
…Первая деревня, которую следовало «замирять» (как сказал Каховский), выглядела вполне прилично и благополучно. Будь в ней церковь, так и за село бы сошла. Несколько десятков домов, выстроившихся в три улицы. Пятистенки, крытые не соломой, а дранкой. Народ, стало быть, зажиточный.
Селение было окружено по всем правилам военного искусства. Затем, оставляя за собой редкую цепочку оцепления (что бы кто-нибудь не сбежал), отряд стал сжимать кольцо и наконец вошёл в деревню.
Было ещё утро. По весеннему времени скотину никто не выгонял и на работу не спешил. Кое-где к небу уже тянулся дымок. Но большинство обитателей ещё спали. Жителей застигли «тёпленькими». Солдаты открывали (или выламывали!) двери, не утруждая себя объяснениями. Полусонных мужиков вытаскивали на улицу, разрешая лишь сунуть ноги в валенки и взять какую-нибудь верхнюю одежду. От удивления или испуга никто не хватался ни за топор, ни за кол. Баб не трогали, но они, равно как и ребятишки, увязались следом. Мужики шли молча, но женщины верещали и матерились.
