— Где служил? Награды? — отрывисто спросил офицер. Признаться, подпоручик рассчитывал услышать, что стражник был в прежнем ополчении и награждён медалью «В память войны осьмсот двенадцатого года». Может, и медаль не бронзовая, как у всех, а даже и серебряная. Морда у мужика (виноват, у ратника!) смышлёная. Наверное, из приказчиков будет. Солдатом-ветераном ему по возрасту быть рановато. А будь отставной офицер — не стоял бы в строю, как нижний чин. Но Мясников услышал другое.
— В 1811-м выпущен в лейб-гвардии Литовский полк. Был ранен в Бородинском сражении. После излечения вернулся в строй. Бывал в походах и сражениях при Пирне, Дрездене, Кульме и Лейпциге. В августе 1814-го переведён в лейб-гвардии Кавалергардский полк. Из наград имею: Анну 3-й степени, Владимира 4-й степени с бантом и мечами, Кульмский крест, медали и наградную шпагу.
Подпоручик почувствовал себя неуютно. Он хоть и был участником кампании, но мог похвастаться только Анной 4-й степени да памятной медалью. А тут… Наградные шпаги имели человек триста. А, впрочем… Может, оно и к лучшему? На сотню ополченцев положено иметь не менее четырёх офицеров, а он покамест — один-единственный.
Мясников подошёл поближе. Вгляделся. Действительно, стражник Иванов отличался от прочих ополченцев как породистая борзая, затесавшаяся в свору дворняжек. В нём чувствовалось что-то такое… Неистребимая выправка, что ли. Даже куцая шинель сидела как влитая.
— Ратник Иванов, какое звание вы имеете? — перешёл на «вы» подпоручик.
— Во время войны имел звание корнета, потом — поручика. В настоящее время — мещанин, чинов и званий не имеющий.
— Отлично. Назначаю вас своим помощником. Пока в сотню не придут офицеры — будете исправлять обязанности командира в моё отсутствие, — вынес решение подпоручик, не желая углубляться в подробности.
Мясников был не очень любопытным человеком. Кем был его подчинённый раньше — поручиком или целым капитаном — неважно. Сейчас он только простой ратник. Главное — чтобы на что-нибудь да сгодится. А что чинов и званий не имеющий? Ну, так может, в дуэли поучаствовал. Бывает. Фамилия-то, конечно, не Иванов. Узнаем…
Правда, усилий к узнаванию фамилии прикладывать не пришлось. Уже вечером, будучи у командира дружины генерал-майора князя Мещёрского, Мясников узнал, что ополченец Павел Иванов — бывший государственный преступник и бывший полковник Павел Иванович Пестель…
О полковнике Пестеле Мясников был наслышан. Не зря же говорят, что Москва — большая деревня. На одном конце чихнут, а на другом — здоровья пожелают. Вот так-то. А уж такая штука, как снимание эполет с полковника, просто не могла пройти незамеченной.
— И что же делать? — растерянно спросил подпоручик у князя.
— Ничего, — пожал тот плечами. — Относиться сообразно званию мещанина и ратника. Да не забудь-ка, дружочек, драть-то его нельзя, по причине наличия орденов. Вишь, какая у тебя заковыка… Кем, говоришь, его назначил — помощником? Должность-то офицерская… Составь-ка пока прошение — присвою ему унтер-офицера. А там — поглядим. Вообще-то, как командиру полка — цены ему не было. Так вишь… Проявит себя — похлопочем перед государем о возвращении офицерского звания. Раз уж в ополченцы пошёл — какой же он после этого преступник и бунтовщик?
…После аудиенции у императора бывший дворянин и командир полка, в одночасье оказавшийся мещанином, остановился у московского двоюродного дядюшки, тайного советника и камергера. Несмотря на своё остзейское происхождение, старик был русофилом и монархистом до мозга костей. Более того — сменил лютеранство на православие. На племянника-бунтовщика смотрел, как на пустое место. Хорошо ещё, что не выгнал в шею. Только, памятуя об ошельмованном и умершем безвременно брате — бывшем сибирском генерал-губернаторе, батюшке Павла, дядюшка отвёл племяннику флигелёк во дворе.
Три раза в день слуга приносил еду новоиспечённому мещанину. Исправно меняли постельное бельё, топили баню. Но ни разу за три месяца, пока Павел Иванович оставался в Москве, с ним никто не пытался заговорить. Даже слуги шарахались, как от зачумлённого. Ещё бы — мятежник, государственный преступник, сохранивший жизнь только по милости государя-императора.
Наверное, будь Павел Иванович чисто русским человеком, без примеси изрядной доли немецкой крови, он бы давным-давно сбежал и из дядюшкиного дома, да и из Москвы. Или просто-напросто спился. Но прагматичная немецкая кровь говорила, что зимой уходить бессмысленно. Единственное развлечение — чтение сентиментальных немецких романов, которые обнаружились во флигеле.
Первоначально Павел Иванович даже увлёкся. Всё же пока служил — было не до лёгкого чтения. Уж если и читал, то Дидро с Вольтером да Радищева в списках. Но вскоре романы стали навевать скуку. Слабые подражания Лессингу и Шиллеру. Благородные разбойники, добродетельные девицы, ухитряющиеся сберечь девственность при самых пикантных обстоятельствах. Пожалуй, ни один из них не мог бы сравниться с «Русланом и Людмилой». Хотя, как там говорил Василий Пушкин по поводу поэмы собственного племянника?
