Что было такое в повести Солженицына, не в самом сильном из его произведений и, может, не самом сильном из тогдашней подцензурной прозы, что так поразило читательскую публику и произвело такое сильное впечатление на редакцию «Нового мира»? Почему автор был воспринят как пророк, как писатель, который появился одиночкой на выжженной земле русской литературы (сравнение принадлежит одному из оппозиционеров того времени)? Ведь был в 1959 г. «Доктор Живаго» Бориса Пастернака – проза высокопоэтическая, в лучших традициях литературы Серебряного века. В московских кругах читались и неопубликованные произведения Василия Гроссмана. Нужно признать, что Гроссман дальше всех своих советских коллег зашел в критике русского коммунизма. Он первый в романе «Жизнь и судьба» глубоко показал общность нацистского и коммунистического тоталитаризма. В повести «Все течет» Гроссман рассматривал сталинский режим как русский национальный вариант коммунистической идеи, который опирался на традиции подавления индивидуальной свободы от Руси до наших дней. Национальную «мистику русской души» он характеризовал как результат тысячелетнего рабства. Отсчет режима духовного рабства в СССР Гроссман начинал не от Сталина, а от Ленина и Октябрьского переворота, который установил господство «государства-партии». Насколько это было радикальнее, чем все, на что решились тогдашние оппозиционеры!
Василий Гроссман
Роман «Жизнь и судьба» Гроссман отдал в журнал «Знамя», и Кожевников передал его в КГБ. Обыск на квартире писателя длился 48 часов, забрали все, даже тесьму от старенькой машинки. Суслов сказал ему на приеме, что «Жизнь и судьба» не будет напечатана на протяжении ближайших 25 лет. Секретарь ЦК выполнил обещание: роман был опубликован через 28 лет, когда не было уже в мире ни Суслова, ни Гроссмана. Почему же не Гроссман, а Солженицын стал флагом «Нового мира»?
Публикация повести Солженицына вызывала ярость у сталинистов, невзирая на высокую поддержку Хрущева. Статья Владимира Лакшина[679] проводила водораздел в советской литературе по принципу отношения к «Одному дню Ивана Денисовича». Это отвечало действительности и в то же время это делало из Солженицына символ, который не отвечал его политической и писательской природе.
Повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» журнал «Новый мир» выдвинул на получение Ленинской премии, на страницах газеты «Правда» ее поддержали Маршак и… Ермилов, она прошла первый тур, и только после инициированного председателем КГБ Семичастным открыто клеветнического выступления секретаря ЦК ВЛКСМ Павлова, который заявил о сотрудничестве Солженицына с немцами, сумели провалить «Ивана Денисовича» при тайном голосовании.
Через три года Твардовский с острым раздражением называл письмо Солженицына к съезду писателей «листовкой». Впоследствии сказались существенные расхождения между Солженицыным и Сахаровым, что, в конечном итоге, представлялось тогда поправимым расхождением единомышленников. Не сразу стало понятно, что Солженицын просто «белый», для которого даже кадеты – «красные». Именно эта радикальность мироощущения бывшего зэка читалась в его пьесе в стихах «Пир победителей», написанной в лагере, пьесе, от которой он настойчиво отказывался как от произведения, сочиненного «не членом Союза писателей Солженицыным, а арестантом Щ-232».[680] Александр Исаевич тогда кривил душой: пьеса, которая так раздражала его сторонников своей откровенной антисоветскостью, выражала его настоящие умонастроения, к которым общество было еще не готово. Но именно внутренняя, не обнаруженная в политических лозунгах непримиримая радикальность делала его таким привлекательным. Можно согласиться с авторами, которые писали позже, что публикация «Одного дня» произвела не меньшее впечатление, чем секретный доклад Хрущева. Странно только, чем именно? Ведь никаких открытий в буквальном смысле там не было. Было, чувствовалось «только» настроение абсолютной непримиримости и полного неприятия.
Солженицын видел в «русской душе» не травмы тысячелетнего рабства, как Федотов или Гроссман, а надежду и опору новой России – и этим тоже был близок к народническому гуманизму новомировского «правого уклона».
