Кровавый век полностью

Совращение богочеловека Христа в пустыне – это соседство Бога с нечистым, что является непременным признаком человеческого существования и придает последнему характер трагической борьбы. Пришествие Христа, и в частности, второе пришествие, с большой апокалиптической катастрофой («Страшным судом»), – это христианский аналог возвращения Одиссея. Конец истории мыслится как переоткрытие вечных ценностей, в ходе которого неминуемо «распадается связь времен» (the time is out of joint).

Постмодерн превращает каждое мгновение современной истории в «конец света», поскольку каждое мгновение является в то же время «началом мира» – будущего нет, его ежесекундно творят живые из того материала, который дает современность. Это ли черта новейших времен? Скорее нет – так было всегда, что, собственно, и утверждают философы постмодерна, разоблачая традиционалистскую привязанность к надвремени как консерваторов, ориентированных на вечные ценности прошлого, так и либералов, которым диктуют поведение вечные ценности из будущего. Это – позиция самая радикальная, и радикальнее может быть только опасное соседство с вульгарным «бери от жизни все, что можешь». Последовательно защищая философию «сейчас», мы действительно разрываем связь времен и оказываемся в хаосе отдельных воль. Возможно ли, что это единственный путь, где можно переосмыслить все и заново найти самые надежные позиции, которые свяжут рассыпанное время?

В одном тесном глобализующем обществе живут прошлые и будущие эпохи, и это наполняет атмосферу XX века тем страхом-депрессией Angst, который в келье Лютера порождает Люцифера. Это, к сожалению, не метафора, потому что сегодня вместе и рядом живут палачи-убийцы и их потенциальные жертвы. В начале века в колониальных закоулках планеты агрессивная инициатива была у «белых» хозяев, сегодня она у тех, кто усвоил верхушки западной цивилизации и сохранил и приумножил ненависть униженного и закомплексованного. И нет надежды на то, что когда-нибудь все эти драмы будут исчерпаны, а человечество вернется к потерянному «золотому веку» в виде обретенной Итаки или построит «светлое будущее» из принципов и норм, заданных а priori.

Nota bene можно заметить, что к настроенным в духе вековечного «пред-постмодерна» справедливо было бы отнести не только Сервантеса, Рабле, Стерна и Шекспира, но и Достоевского. Разочарованные русские левофурьеристы создали антиэволюционистскую социальную и философскую концепцию, лишенную либеральной идеи прогресса как смысла истории и ориентированную на вневременные «почвенные» ценности. Смирившись с консервативной властью, признав, что великая империя – единственное достижение российской истории, они пророчили, что каждая попытка исторического порядка в направлении «светлого будущего» только возродит старые пережитые ужасы. И в этом было зерно истины, которое, к сожалению, реализовалось в практике большевистской революции. Российский антилиберальный критицизм утверждал, что прогресс возможен только как моральный прогресс, и здесь тоже есть своя правда. Мерки прогресса моральны, «научно-технический прогресс» или социальное продвижение с моральной деградацией просто не является прогрессом. Можно объяснять евангельский сказ о совращении Христа в пустыне как притчу о недопустимости использования экономических искушений («хлеба»), власти и гипноза веры в чудеса для торжества христианской веры. Достоевский, в сущности, объяснял совращение Христа в пустыне как независимость морали от мира денег, власти и слепой веры. Высокая человечность и нравственность превыше всего должна торжествовать независимо от экономических, властных и сверхъестественных факторов.