Сегодня, после краха коммунистического режима в России – СССР, стало немодным противопоставление Сталина Ленину и, наоборот, охотно говорится и пишется об идейном и институциональном единстве коммунистического режима от его рождения до его конца. Не отрицая глубокой связи идеологии и политики ранней и поздней диктатуры, я все же считаю, что Сталин изменил ее природу настолько существенно, что можно говорить о государственном перевороте, хорошо замаскированном и растянутым во времени. Диктатура коммунистической партии, авторитарная и насильственная, выродилась в кровавый тоталитарный режим, уничтожив старую партийную элиту и установив тотальный контроль и над народом, и над партией. Это был «термидор», даже в социально-экономическом смысле диктатуры, только не такой, которого тогда ожидали левые и правые марксисты.
В результате сталинского термидора утвердилась такая система коммунистической партии-государства, которая была экономически, социально и политически выгодна
В государствах-монстрах тоталитарного образца власть держится не на идейной убежденности, а на догматах. Идеи требуют, чтобы над ними задумывались. А носители тотальной власти должны быть или слепыми карьеристами, которые просто живут в рамках, очерченных догмами, или же слепыми фанатиками, готовыми потерять мир и себя ради догм, в которые они верят некритически и абсолютно. Удобнее всего для системы, конечно, сочетание того и второго. И сталинский режим был щедро представлен безоглядными карьеристами, чувствовавшими священный трепет идейности в нужный момент в потребном месте, и искренними верующими адептами режима, которые в момент конвульсивных приступов фанатизма искоса посматривали, видит ли их преданность начальство.
Партократический СССР не был ни пролетарским, ни буржуазным, ни русским, ни еврейским, ни патриотическим, ни интернационалистическим; его тотальная власть давила ужасающим грузом на всех, его догматичные верования создавали удушливую атмосферу, в которой нелегко жилось даже жрецам-догматикам.
Тоталитарное государство уже не связано никакими идеями, оно превыше всего ставит «национально-государственные интересы», асоциально и безнационально (интернационально) по своей природе.
Превращение марксистского мировоззрения в политическую религию с хорошо проработанными канонами мышления и действия, отступления от которых карались смертью так же, как и оппозиционность или шпионаж, надо заметить, характеризуют сталинские партию-государство. Чем дальше, тем больше режим в своем идейно-догматичном багаже усиливает русский великодержавный шовинизм. Но пока слова «пролетарский интернационализм» произносились с необходимым в этом случае трепетом, приходилось считаться – хотя бы для виду – с последствиями, связанными со словами «культурной стратегии». Ее можно было регулировать лишь очень секретными инструкциями для особо посвященных. В результате
Марксистское мировоззрение имеет существенные черты модернизма, – тезис о человеческом мире как реализации субъективности был исходной для молодого Маркса и сохранил значимость в его экономической теории (в концепции полезности). Однако глубокие философские догадки в растиражированном Марксе совсем угасли, а ультралевый ницшеанский вариант марксизма, сделав свой взнос в победу большевистской революции, был задушен самыми примитивными модификациями «всесильного учения».
Модернистская ультралевая сила оказалась состоятельной благодаря более гибкому приспособлению к действительности.
