Кровавый век полностью

Индивидуалистический оптимизм «века разума» имел свои корни в самой давней европейской истории. Не случайно образ Одиссея стал цивилизационным символом в истории европейской культуры. Как отмечают историки науки, именно благодаря гомеровской поэтической редакции мифа об Одиссее слово deiknumi – «показать словами» – приобретает значение убедить, тогда как исходное значение dike чисто императивно – «указывание с помощью неопровержимого слова (то есть слова судьи. – М. П.) на то, что должно иметь место».[844] У того же Гомера находим употребление dike в архаичном значении неопровержимого правила и обычая, который правит судьбой: когда Одиссей в царстве мертвых спрашивает у матери, почему он не может ее обнять, она ссылается на dike смертных. От необычайного умения Одиссея «убедить словами» до логики Аристотеля (которая называлась аподейктикой, а не логикой) крепнет рационалистическая традиция, которая предоставляет императивную силу не обычной, традиционной норме формулы слова dike, а свободному интеллектуальному выбору на основе доказательства аподиктичной «невозможности быть иначе». В странствиях Одиссея шаманский полет через царство мертвых незаметно переходит в сказочные приключения в поисках родительского дома, мира своих.

Хоркхаймер и Адорно вполне правильно видели здесь начало европейского индивидуализма. Это уже – новые, иные перспективы. И новые перспективы слова – логоса, которое стало отныне не только силой принуждения – dike, но и средством свободного принятия рациональных решений, и способом выражения своего внутреннего мира.

Сила императивного слова-dike остается в полной мере источником вдохновения другого наследия Средиземноморской культуры – христианства: «сначала было Слово, и Слово было Бог». Речь даже не о том, что христианство вернуло мифологии древний статус: Век Просвещения породил огромную скептическую и атеистическую литературу, и о безусловной власти христианской мифологии над умами во время «Модерна» не может быть и речи. Идет речь о другом – христианское мироощущение оставалось основой психологии коллективности и солидарности, этическим нормативом бескорыстного дарения, что в религиозной или нерелигиозной форме цементировало общество Модерна, наперекор его жесткому индивидуализму. Именно поэтому такой проблематичной стала встреча с Христом для Европы XIX и XX века, что и породило образ «неузнанного Христа» и тему совращения Христа в пустыне, а вместе с тем и тему соединения одиссеевского и Библейского начал в европейской культуре. Тему, которая едва ли не самую выразительную трактовку нашла в «Улиссе» Джеймса Джойса.

Европейский гуманистический индивидуализм реализовался в правовых формулах неотъемлемых прав и свобод человека, которые воплощали принципы свободы, равенства и братства. Что же касается самого «проекта Модерна» или духа Просвещения, то его философской сутью была идеология безграничного прогресса как увеличения власти человека над окружающей средой, над естественным и человеческим миром, прогресса, который достигается, возможно, в союзе с Мефистофелем, но побеждает зло, поскольку стремление к добру есть главное. Исторический оптимизм Просвещения – это убежденность во всемогуществе принципа всеобщей рациональности.

Но в таком случае оптимистичный идеал Просвещения характеризует не эпоху в целом, а именно либерально-прогрессистский и либерально-революционный «стиль мышления», как его описал Маннгейм. Антитезой ему выступает проанализированный тем же выдающимся социологом специфичный европейский консерватизм. Именно консерватизм как достаточно гибкий способ реагировать на социальные изменения и реформирование общества осторожно и по частям, а не свойственная всем культурам догматическая традиционалистская консервативность. Политическая идеология и стиль мышления консерваторов Эдмунда Берка и Адама Мюллера так же присущи «Веку Разума», как и революционная и либеральная «Декларация прав человека и гражданина». И, следовательно, Просвещению или Модерну свойственна не сама по себе всеобщая рациональность и ее самый адекватный политический выразитель – либерализм, а противостояние либерализма и консерватизма, вернее, тот «люфт», тот промежуток культурно-политического пространства, в котором противостояние и борьба либеральных и консервативных сил было нормой.

В последней четверти XIX века в разных сферах европейской культуры явно проступают черты глубокого кризиса исторического оптимизма. В целом в гуманитарии разворачивается скептическая критика истины, релятивизм смыкается с новыми течениями в философии науки и находит выражение в мощной нонконформистской критике моральных принципов общественного существования.