– Китти видела меня в летнем домике на вечеринке Райтов, – выпалила я. – Она подсмотрела, как я занималась сексом с… с Криспином.
Лицо у Робина стало таким, словно кто-то с размаху ударил его кулаком.
– Я не хотела… Я ему не позволяла… Но он ничего не слушал и добился своего… – у меня потекли слезы. – Я пошла за ним в тот чертов домик лишь потому, что он сказал – ты меня там ждешь с коктейлем…
Последние слова вырвались у меня практически с воем. Мне даже показалось, что стонет Робин, а не я.
– Он тебя изнасиловал?
– Наверное… Но тогда я так не считала – все думала, может, я как-то его спровоцировала и сама виновата… Только когда прошло много лет и я стала старше, все встало на свои места.
– Кто-нибудь еще знал, что это не был секс по взаимному согласию?
Я покачала головой. На лице Робина появилось сомнение.
– Ты понимаешь, – медленно начал он, – как трудно доказать изнасилование, случившееся много лет назад?
Я судорожно сглотнула.
– Да.
– Есть масса примеров, когда женщин, заявивших об изнасиловании, просто рвали на клочки в суде и губили их репутацию.
– Переживу, – хрипло сказала я.
Робин смотрел на меня в упор. Смотрел внимательно. Я видела, что он мне почти верит. По крайней мере, мне так показалось.
– Значит, ты ее толкнула, боясь, что тайна раскроется?
Я кивнула, не в силах говорить.
Робин молча подвинул мне по столу коробку с салфетками.
– Убил бы ублюдка, если б узнал тогда, – пробормотал он.
Значит, он мне верит и ему больно за меня. Мы не были влюбленной парочкой, но между любовью и дружбой тонкая грань.
Стало понятно и еще кое-что: люди ошибаются, считая непереносимыми подростковые душевные раны; они становятся куда болезненнее в среднем возрасте. Почему? Потому что участники много лет мусолили причины и последствия, растравляя старые обиды.
Робин что-то записывал перьевой ручкой, царапая кончиком по бумаге. Каждое мое слово, прозвучавшее здесь, записано, и эти листки я уже не смогу порвать.
– Когда я впервые пришла к тебе… по делу, как к адвокату… я спросила, можно ли тебе меня представлять, – я сглотнула. – Ты сказал – можно, если нет конфликта интересов. Имеет ли значение, что ты тоже был на той вечеринке?
– Нет, – коротко ответил Робин. – Я не видел… предполагаемого преступления, так что с юридической точки зрения все нормально.
Повисло неловкое молчание. Робин снова заговорил, на этот раз спокойнее:
– На суде Криспин заявлял, что вы с сестрой «затеяли потасовку» на проезжей части. А ты возразила, что вы просто переходили дорогу.
Я ответила, с трудом ворочая ставшим каменно-тяжелым языком.
– Я солгала. Я действительно толкнула Китти. Я была невероятно зла на нее. Ты же знаешь, какой она была. Но я не хотела…
На этот раз Робин вроде бы мне поверил – на его лице застыл шок. Мне впервые за много лет разом стало легче, будто прорвался нарыв. Однако облегчение сразу сменилось нехорошим предчувствием.
Робин начал говорить, но на секунду замолчал, будто подавившись, и начал снова:
– Ты видела приближающуюся машину, когда толкнула сестру?
В груди у меня все стиснуло, и я с трудом вытолкнула из себя слова:
– Да. Или нет… Не помню, перед глазами все плыло. Но я точно знаю, что не хотела…
Робин уставился в пустоту. У него вырвался не то стон, не то вздох. Ничего хорошего это не предвещало.
– Ты понимаешь, что за лжесвидетельство рискуешь сесть в тюрьму?
Я говорила себе это каждый день после выступления в суде.
Робин забарабанил пальцами по столешнице – школьная привычка – и заговорил негромко и быстро, словно сам с собой:
– Криспин превысил скорость, но он мог сослаться на то, что дело решил твой толчок. Скажи ты правду, он получил бы меньший срок. Но он тебя изнасиловал, и ты сочла это смягчающим обстоятельством для обмана.
Не в силах смотреть ему в глаза, я разглядывала сертификаты на стене, но когда Робин договорил, молчание стало оглушительным. Я снова повернулась к нему.
Он поскреб подбородок – этот жест тоже был хорошо мне знаком – и провел пальцами по волосам, как в школе, когда решал задачу по математике.
– Знаешь, мы сможем выстроить эффективную защиту.
Его голос звучал напряженно, будто он опасался меня, несмотря на «смягчающее» обстоятельство, однако на лице читалось безусловное сочувствие. Это мой старый друг, напомнила я себе. Единственный человек на земле, который понимал меня в юности.
– Правда? – с робкой надеждой спросила я. Я опустила глаза, но тут же вновь посмотрела на Робина, потому что от его пытливого взгляда было не спрятаться: – Прости меня… за все.
Он хотел что-то ответить, но зазвонил телефон.
– Да!
Прежний Робин никогда не говорил таким тоном.
– Скажите ей, буду через минуту! – Он встал. – Мне нужно кое с кем посоветоваться. Боюсь, тебе придется прийти еще раз – нам предстоит многое обговорить.
– Запишусь из дома, – пробормотала я. – Только с расписанием сверюсь.
Едва Робин вышел, я схватила мобильный. Сейчас в мире есть только один человек, который сможет меня понять.
Пожалуйста, ответь, молила я про себя.
Он взял трубку на седьмом гудке.
