В воздухе уже висело ощущение обреченности. Я встал, подошел к двери, оглянулся — она сидела с прямой как палка спиной, напряженная, с каменным лицом. Я хотел взять ее за руку — она отодвинулась. Я взял ее за подбородок. Кожа была нежная и мягкая, а подбородок с ямочкой казался почему-то совсем детским. Джо отвернулась к окну, и я увидел на стекле отражение ее поблекших глаз.
— Веро беременна. От меня. Я… господи, Джо, мне так жаль.
Ее лицо сморщилось. Она задрожала, опустила голову на грудь и перевела дыхание. Я обнял ее за плечи. Она дернулась, потом вдруг резко вскинулась и отпрянула от меня. Взяла свечу, нефритовое пресс-папье. Повертела, словно выискивая в них хоть какую-то устойчивость. Потом села, положила на колени подушку, прижала к животу и стала медленно раскачиваться.
— Когда? — Она посмотрела на меня с прищуром. — Нет. Молчи. Не говори. Я знаю. Чтоб тебя, Чарли. Я так и знала. Забирай свои вещи и уходи. Просто уходи.
— Джо, я…
Она выпрямилась, вскинула голову, дрожа, как бабочка, у которой оторвали крылья, задыхаясь.
— Уходи. Сейчас же.
Я ушел. Джо плакала на диване. Смотрела на белые шрамы на запястье и плакала. Слезы капали на белый изгиб руки и стекали по белым дорожкам, расчертившим кожу.
Я снова шел по Портобелло-роуд. Солнце скрылось. У сувенирных столов толпились туристы. Возле пабов первые жаждущие лелеяли свои пинты, рассматривали жидкость на свет. На этих улицах присутствие Джо ощущалось почти физически. Я хотел повернуть, побежать к ней, сжать ее хрупкое тело в объятиях, целовать запястья с полосками шрамов. Я знал, что ухожу от мягкого золотого будущего. Знал, что она лучше и добрее Веро. А еще я знал, что надорвал ей сердце и бросил задыхаться у самой воды. Но меня тянуло в Фулхэм. Тянуло к Веро и к той абсурдной кляксе из клеток, что расплывалась у нее в животе.
Мы жили в крошечной квартирке в Фулхэме подобно пассажирам, которые обитают на пароходах, или солдатам в годы войны; мы знали, что это все временно, приняли саму временную природу нашего бытия.
Веро так и не распаковала чемоданы. Мы ели из коробок или консервных банок, мы сидели голыми на кровати и ложками поглощали мороженое, потчуя друг друга. Казалось, жизнь взяла передышку на эти три недели. Веро обычно лежала, вытянувшись, на кровати, а я клал голову ей на колени, прижимал ухо к животу. Когда я вспоминаю тот славный теплый май, то мысленно вижу Веро в ванне. Попа раскраснелась, блестит, а груди отвисают, когда она наклоняется, чтобы намылить себе ноги. Держа в руке душевую лейку, она смотрит на меня и улыбается, и мне становится приятно, тепло и уютно в этом некогда унылом и запущенном месте.
По вечерам Веро ходила со мной в театр и обычно ерзала в кресле. В моменты высочайшего напряжения по ходу сюжета пьесы у нее начинало сильно урчать в животе. Она потела, от нее резко и остро пахло. Но она любила театр. Она советовала мне не обращать внимания на рекомендации Верити и предлагала вставлять в рецензии слова похвалы. Но, оставаясь один в темноте, я с тревогой думал о том, где мы будем жить в следующем году. Аренда квартиры на Мюнстер-роуд истекала через несколько недель, и сама мысль о ее продлении ввергала меня в ужас. Квартира была недостаточно велика даже для нас двоих. Я представить не мог, что детская кроватка со спящим младенцем будет стоять у изножья кровати в этой крошечной комнатушке с видом на мрачный двор, в доме, где нищета струится вместе с дождем из верхних квартир и во дворе скребутся крысы.
Однажды в офис зашел отец Генри. День был ясный, и солнце проникало в окна пустых комнат. Высокий, слегка сутулящийся под копной густых седых волос, он прислонился к дверному косяку моего офиса и постучал пальцами по стеклу, чтобы привлечь мое внимание.
— Привет, как поживаешь, Чарли? Извини, что никак не удавалось раньше к тебе зайти. Давно собирался это сделать.
— Отлично. У меня все в порядке. Радуюсь жизни.
— Вижу. Знаешь, в твоих театральных рецензиях появились новые интонации. Ты ищешь собственный голос. Я искренне полагаю, что в этом твое будущее. — Он перешел на заговорщический шепот: — По всей видимости, Верити скоро уйдет на покой. Мне кажется, народ устал от его бесконечной стервозности. В наши трудные времена людям нужен оптимизм и подпитка энергией. Я рад, что вы с Генри теперь здесь. Жаль, что этого не случилось раньше. Может быть, дело бы не дошло до этого.
Он показал на пустой офис и направился к лифту, а я подумал, что мое журналистское будущее не лишено перспектив.
