Месяцы проходили унылой чередой. Тепло ушло, июль и август скрылись в грязной пелене дождей. Я сражался с другими трейдерами. Конкуренты внутри Ти-си-би предприняли попытку переворота с целью вытеснить Бхавина и слить его портфель со своим. Он отбил атаку с суровой стойкостью, но снова начал потеть. Несколько дней я старался не заходить в его офис, сидел за своим столом и смотрел на шпиль Хоксмурской церкви. Бхавин делал большие деньги. Скупая долги, он настаивал на встречах с руководством банков и, обладая великолепным чутьем, отличал тех, кто уже лежал вверх брюхом, от тех, кто еще барахтался. Бхавин часто бывал в Штатах, и во время таких поездок дела вел я, отбиваясь от конкурентов и трейдеров, пытавшихся воспользоваться его отсутствием. Помню один вечер, когда я наорал на какого-то дилера, попытавшегося выкупить облигации, которые сам же и продал мне по более низкой цене. Он совершил ошибку, продал слишком много облигаций, которые следовало доставить другому клиенту, и теперь просил об услуге. Разговаривая с ним, я вскочил на кресло, сбросил со стола фотографии и орал:
— Ты сраный лузер! Посмотри в зеркало! Иди и посмотри в сраное зеркало! Свали в туалет, посмотри там в зеркало, и ты поймешь, какой же ты кретин! Я не пойду на эту сделку! Никогда, ни за что на свете! Ты уже оскорбил одним своим звонком! Мне стыдно за тебя!
Я швырнул телефон на пол и стоял, тяжело дыша, когда за спиной появился Дэвид Уэбб.
— Как дела, Чарлз? — нервно спросил он. — Держишься, пока он отсутствует? Похоже, ему не стоит беспокоиться, что тебя кто-то обведет вокруг пальца. Вы, парни, делаете большое дело. Что ни говори, этот старый пердун в «Силверберче» умел выбирать людей. Давай, действуй в том же духе, Чарлз.
Я делал успехи, вот только удовольствия не получал никакого. Угроза нового кризиса висела над головой незримой тучей. Мне постоянно казалось, что все кончится тем, что я останусь последней крысой, которая еще рыщет по давно затонувшему кораблю. Однако акции, которые я получил в самом начале, потихоньку росли в цене, и я уже считал дни, когда смогу наконец обратить их в наличность.
Мне хотелось побольше бывать с Веро, делить с ней драгоценные мгновения боли и триумфа, растирать ей поясницу, сидеть рядом в ожидании результата амниоцентеза, сжимая ее маленькую потную руку. Но Бхавин взваливал на меня все больше и больше ответственности, бизнес процветал, и рынки так же медленно, как округлялся живот Веро, делаясь похожим на шар для боулинга, начинали проявлять признаки выздоровления. Правительство США учредило новый хозяйствующий субъект, чтобы закачать ликвидность на рынки закладных, большие банки скупали малые, компании реструктурировали свои балансовые отчеты, и потребители снова взялись тратить.
Сити наводнили маленькие серые человечки — беспокойные хмурые бюрократы. Они заполонили пустые трейдерские залы. Однажды в понедельник утром я увидел в офисе целую толпу регуляторов, лысоватых мужчин в серых костюмах и туфлях на резиновых подошвах, распоряжавшихся дарованной властью с какой-то нервной истеричностью. На моем столе вдруг появились стопки всевозможных бланков, каждый шаг теперь требовалось обосновывать. Каждое решение надлежало подкреплять заявлениями в трех экземплярах, которые следовало заверять в Управлении финансовых служб. Серые человечки сбивались стаями на обед, который длился целый час, и отправлялись в пабы на Бишопсгейт, где воздух звенел от их высоких, пронзительных голосов. Я часто видел, как они уходят из здания ровно в пять, опустив голову, размахивая портфелями, спеша вернуться домой, куда-нибудь в пригород.
Веро накупила кучу красивых вещиц для дома. Как Джо когда-то нарядила квартирку на Мюнстер-роуд, так и Веро украсила дом маленькими роскошными штучками. Она ходила по антикварным магазинам на Доз-роуд, где выбирала старинные раритеты — крошечные статуэтки, зеленые подушечки и покрывала. Дом начал обретать лицо. Он стал уютным, богемным и эксцентричным — похожим на Веро. У нее собралась стопка книг о материнстве и деторождении, и, когда я приходил относительно рано, мы садились рядом, и она зачитывала мне целые отрывки, и мы гримасничали и делали вид, что нас тошнит от картинок с изображением плаценты. За поздним ужином, подбирая то, что оставила Веро, я читал жутковатые описания родов, советы отцам и отрывки, в которых рассказывалось о кровотечениях и выкидышах и о том, что еще может пойти не так. Поднимаясь потом наверх, я заботливо укутывал Веро одеялом, клал ей на лоб холодную руку и нашептывал нежные слова.
