В эти первые месяцы к нам часто заскакивали Генри и Астрид. Генри обычно приносил пиццу, а когда дни стали увеличиваться, они с Астрид вывозили Люку из дома в прогулочной коляске и катали по Парсонс-Грин, а мы с Веро валялись на диване, смотрели телевизор и трепались. Потом Астрид загружала и разгружала посудомоечную машину, болтая заодно с Веро, мы же с Генри сидели по обе стороны от Люки и разговаривали.
— Я горжусь тобой, Чарли. Гляжу на тебя и не могу поверить. Как далеко ты ушел. Как вы оба повзрослели. И как восхитительно смотреть на этого крошечного человечка и думать о его будущем, о бремени, что когда-нибудь на него свалится. Вы с Веро сделали это, вместе. Я во многом ошибался, Чарли. Прости меня. Прости за то, что я сказал.
— Ты не ошибался. Ты был прав в отношении того, кем я был. Но люди меняются. Ты тоже изменился. Стал старше, целостнее.
Генри перестал щекотать Люку и, повернувшись, посмотрел на меня серьезно:
— Теперь я понимаю, вам с Веро суждено быть вместе. То, что есть между вами, — очень важно. И я рад за вас. Но ты стольких ранил. Ты должен знать, что Джо… я не уверен, что она когда-нибудь переживет это. Вы с Веро идете по жизни, не останавливаясь, не задумываясь о… о сопутствующем ущербе, о разрушениях, которые вы оставляете за собой.
— Знаю, Генри. Я тяжело это переживаю. И Веро тоже очень сожалеет. Просто когда жизнь бежит так скоро, когда мы так быстро меняемся, тяжело извиняться за поступки того, кого больше не существует. Я оглядываюсь, смотрю на того парня, каким был раньше, и вижу, что его больше нет. Мне трудно понять, какими мотивами он руководствовался, что подвигло его сделать то, что он сделал.
Ребенок перекатился на живот и посмотрел на меня удивленными глазами. Генри наклонился и принялся щекотать ему пятки, и комнату наполнили звуки детского смеха.
Одним летним вечером мы сидели в маленьком дворике позади дома. Веро развесила корзинки с цветами над пятачком, который мы называли нашим садом. Пряный аромат жасмина смешивался с дымом моей сигареты. В доме курить не разрешалось, я и на работе отказался от перекуров, но если приходил домой достаточно рано и Люка был в кроватке, мы с Веро выходили в сад и слушали, как на мир постепенно опускается ночь. На железном столике бутылка белого вина, в пепельнице дымящаяся сигарета. Невидимые самолеты рокочут над головой. Монитор наблюдения за ребенком возле бутылки… Гул самолета медленно затихает…
Я взял Веро за руку.
— Не думаю, что Сити когда-нибудь вернется.
Она взглянула на меня искоса и сдула сигаретный дым подальше от своего лица.
— В смысле? Ты же вроде бы сказал, что оно должно существовать. Что никогда не уйдет совсем. И потом… у тебя ведь есть работа, верно?
— Нет, я имею в виду вот что. Думаю, какая-то финансовая система существовать будет, но ждать возвращения больших денег бессмысленно. Скорее всего, времена больших бонусов и быстрых машин навсегда ушли в прошлое. Слишком велико вмешательство правительства, слишком велико общественное недовольство. Теперь с этого бизнеса глаз не спустят.
— Но у тебя дела идут неплохо, разве нет? Ты ведь не раз говорил, что все движется в правильном направлении.
— Да, говорил… так оно и есть. Но только идет не туда, куда нам нужно. Знаешь, Веро, я всегда мечтал о том, что когда-нибудь смогу покупать тебе всякие чудесные вещи. Когда мы были вместе в первый раз и когда потом разошлись, я представлял, как покупаю тебе шикарные платья, сумочки и все то же самое, что дарили другие твои парни. Нет, не все то же, а даже лучше. Потом, когда начал работать, я представлял, что у нас будет дом где-нибудь в Каннах и мы будем летать туда на самолете. Вот что делал с человеком старый Сити. Мечты всегда росли быстрее зарплат. Деньгам никогда не угнаться за амбициями.
Теперь я вот о чем думаю. Думаю, что мы могли уехать. Оставить все это. Наверно, я свыкаюсь с тем, что мы никогда не станем фантастически богатыми. Никогда не станем мотами и транжирами. Но значительная часть моих акций отойдет ко мне в июне, а остальные — через год. Если, конечно, я достигну тех целей, которые ставлю. На приличную жизнь нам хватит. Не знаю, хочу ли я, чтобы Люка вырос в Лондоне — уж больно много здесь страшного происходит. Для меня этот город оказался губительным. Думаю, нам лучше уехать.
Веро высвободила руку и, нахмурившись, подалась немного вперед. Ее пальцы нервно сжались вокруг ножки бокала. Я наклонился и шепнул ей на ухо:
— Знаешь, я всегда ясно представлял, какой будет наша с тобой жизнь. Последние несколько лет я только об этом и мечтал, а когда родился Люка, понял, что мечта была фальшивой. С вами двумя жил бы и в деревне. Работал бы учителем, а ты — местным юристом. Я хочу проводить с вами больше времени, с тобой и с Люкой. Хочу всегда быть рядом, видеть, как растут мои дети. Я не стану одним из тех отцов, что всю неделю проводят в офисе, а выходные дни — на поле для гольфа. Я хочу быть рядом со своей семьей.
