На утренних летучках Кофейные Зубки постоянно выступала с пространными и сбивчивыми заявлениями о цикличном движении рынков. О том, что цены на бонды неустойчивы. Что капитал не неистощим. Что потребление в Соединенных Штатах не резиновое. Пророчества ее не были лишены здравого смысла, но потом я смотрел в ее хмурое лицо старой девы, на воспаленные пятна экземы на костяшках пальцев, на прыщики между бровями… Откровенно, вопиюще негламурной, ей определенно не было места в изощренном, искушенном мире дизайнерской одежды, мощных автомобилей и вечеринок с пикантным привкусом кокаина и «Кристаля». Я, правда, и сам не жил в этом мире, но стремился попасть туда и потому много и упорно работал. Продираясь через каракули Бородача, я дошел до того, что уже видел во сне какие-то числа, балансовые ведомости, бюллетени по движению наличности. Я проводил в офисе выходные, составлял отчеты по «Форду», «Дженерал моторс» и «Крайслеру», шел на ланч в пиццерию на Оксфорд-стрит, где читал за столиком Пинчона, потом возвращался в офис.
В ту осень мне было одиноко, как никогда раньше, так пусто, что я дребезжал, слишком быстро спускаясь по ступенькам метро. Угнетала и постоянная нехватка денег, которые заканчивались ровно за день до истечения месяца. При этом я покупал дорогое вино у «Джеробоама» на Дэвис-стрит или у «Ли и Сэндмена» на Фулхэм-роуд — чтобы поднять настроение; заворачивал по пути домой в «Уотерстоун» и выходил со стопкой книг, а потом читал до глубокой ночи, пока не начинали болеть глаза. Иногда я звонил знакомой по Эдинбургу девушке, приглашал ее на свидание в средней руки ресторан — «Chez Gérard», «Патара» или «Страда», — и мы сидели, не зная, что сказать друг другу, а потом она уходила в дождь с презрительным выражением.
У меня завелся новый долг. Растущий долг. Чтобы покрыть превышение кредита, я взял ссуду, но деньги все равно продолжали исчезать слишком быстро, и я оставался с долгом, сумма которого постоянно возрастала. Ссуда еще крепче привязала меня к работе. Я продолжал тратить и, даже получив к Рождеству — оно в тот год выдалось хмурым и холодным — бонус, смог закрыть лишь малую часть долга, что не мешало мне смотреть в Интернете большие загородные дома, прижиматься носом к витринам автосалонов, играть на рынке акций, движения которого никогда не совпадали с моими предсказаниями. Я не просто чувствовал себя дураком — я чувствовал себя нищим дураком.
Ощущение неуверенности, неустойчивости, шаткости кралось по пятам, как чудище из детства, прыгало на спину и повергало в ужас каждый раз, когда выпадала минутка отдыха. Прошли годы, прежде чем я усвоил: лишь немногие в мире финансов по-настоящему понимают, что делают. Финансы — это игра абстрактного блефа, ставка на то, что те, с кем ты играешь, пусть немного, но все же глупее тебя или недостаточно смелы, чтобы указать тебе на твои ошибки. Сложные концепции создаются прыщавыми аналитиками в исследовательских лабораториях больших инвестиционных банков, выбрасываются на широкий рынок и принимаются без вопросов, как нечто не требующее доказательств. Все как один боятся прослыть болтунами и, когда рынки идут вверх, бросаются покупать, не желая выставлять себя на посмешище за неспособность разглядеть годную сделку. Но когда рынки падают, начинается настоящая паника, и трейдеры топчут друг друга, спеша сбросить активы, которыми еще вчера дорожили, как самыми близкими друзьями. Над слабостью духа и претенциозностью этих людей можно было посмеяться, не обладай они такой властью.
За окнами уже стемнело, но мы с Мэдисон засиделись на работе. Был февраль, суббота, и часы показывали семь. Генеральному предстояло выступить с презентацией по состоянию экономики в Банке Англии, а нам с Мэдисон — ее подготовить. Я посмотрел на нее. Склонившись над столом, Кофейные Зубки читала какой-то учебник. Уродливый коричневый костюм. Сальные волосы неопределенного цвета между бурым и серым. На переносице, над золотой дужкой очков, — белый прыщ. На лице, там, где у мужчины могли бы быть бакенбарды, светлый пушок, как у персидского кота. Разглядывая ее, я вдруг, с немалым для себя смущением, понял, что и Мэдисон смотрит на меня с робким любопытством. Она покраснела, но потом мы оба улыбнулись. Я встал и потянулся, а ее щеки приобрели привычный цвет. Вспышка улыбки ненадолго сделала ее почти красивой.
— Может, сходим перекусить? — предложила она низким, мужским голосом с тягучим бостонским акцентом. — Я так устала. Едва глазами вожу по строчкам, и мысли разбегаются.
Я подал ей пальто из верблюжьей шерсти, и, пока лифт летел вниз, я стоял к ней спиной. Платаны на Беркли-сквер промокли от прошедшего днем дождя и выглядели массивными и тяжелыми в сиянии окружающих зданий. Мы с Мэдисон повернули к северной стороне площади.
