- Говорят, кто-то уже изобрел магические стекла, которые могут возвратить зрение даже слепым. Вы слышали об этом? - продолжал говорить слуга. - Я задаюсь вопросом, возможно ли такое?
Действительно, по Италии бродили несколько нарядных стекольщиков, способных увеличивать изображение всего, что находится далеко от них. Данте знал их, держал эти стекла в руках и перед глазами, хотя и не хотел говорить об этом.
- Я тоже слышал такие рассказы, - решился Данте на неопределенный ответ.
Слуга наклонился. Он измерил высоту кровати, извлек своего рода трость с ручкой, которую растянул до другой стороны. Потом он похлопал по одеялу, так что поднял два столбика пыли.
- Даже если это правда, - произнес слуга, - то как же быстро бежит время! Дьявольски! Однако всегда говорят, что прежние времена были лучше.
Данте молчал. Он сам был из тех, кто утверждал это.
- Но, - продолжал слуга, - когда я был молод, старики говорили то же самое… а когда они были юными, несомненно, их деды говорили то же… Если мы продолжаем все еще смотреть назад, только Богу известно, когда в действительности наступят лучшие времена. И кроме того, - добавил он с хитрой улыбкой, - в поисках этих лучших времен мы можем вспомнить 1000 год. Но это время должно быть на самом деле плохим, потому что люди думали, что скоро конец света, а конец не наступил. Тайна, - заключил он, покачав головой, - настоящая тайна.
Данте засмеялся над любопытными замечаниями этого человека.
- Но, - сказал слуга, немного смутившись, - возможно, вам надоела моя болтовня.
- Нет, совсем нет, - успокоил его Данте. - Как тебя зовут?
- Кьяро - имя, которое мне дали при крещении. Хотя все зовут меня Кьяккерино, - ответил слуга с улыбкой, начиная перетряхивать одеяло. - Вот так дела обстоят.
- Ты долго служить графу? - спросил Данте. Его рассмешило это имя, которое характеризовало слугу как человека болтливого и любящего сплетни - поэт разгадал игру слов.[42]
- Нет, мессер, - ответил Кьяккерино. - Я служу коммуне. Сколько я себя помню. После несчастия под Монтаперти[43] до приезда графа Гвидо Новелло во Флоренцию работы было мало, - сказал слуга задумчиво, прерывая свою работу. Потом он вернулся к поднятому гагачьему пуху и снова заговорил: - Но я флорентиец, вот так. В добрые и дурные времена, - произнес он с улыбкой. - Во Флоренции я вырос, здесь и умру… Знаете, прах к праху.
Кьяккерино болтал, как хитрый шарлатан. Данте понимал, что никакое прозвище не подошло бы ему так же хорошо, как его имя. Как только гость давал слуге повод, его язык распускался и болтал без устали. В этом были свои преимущества - возможность получать сведения, не выходя из комнаты, хотя, чтобы оценить информацию, следовало отделить зерна от плевел.
- У графа есть собственные слуги, - продолжал Кьяккерино, - но многих предоставляет коммуна, их назначение любезно одобряет граф, широкой души человек. По правде говоря, коммуна не очень любит наместника короля, - добавил он, подмигивая.
Данте заметил, что Кьяккерино был одарен завидной проницательностью - преимущество плутовства. Похоже, слуга понял, что гость - известный человек, судя по его скупым словам и достоинству, присущему придворному. Данте искренне нравилось говорить с этим человеком.
- Тогда ты должен многое знать о Флоренции, - произнес поэт.
- Да, не сомневайтесь, - подтвердил Кьяккерино. - Невероятно многое, в этом все уверены, а больше остальных моя святая жена, - сказал он насмешливо. - И они правы. Для чего еще нужен такой невежа, как я, если не для таких вещей?
- Хорошо, - произнес Данте, он пребывал в хорошем настроении, - философ сказал, что все люди по натуре тянутся к знанию.
Кьяккерино удивленно посмотрел на него.
- Аристотель, - непринужденно пояснил поэт.
- Ну, тогда он, безусловно, прав, этот Ориосто Тель, - обрадовался Кьяккерино. Данте не пытался поправить его. - Хотя многие вещи, которые тут происходят, очень грустно узнавать и помнить, - добавил слуга печальным голосом.
- Например? - спросил Данте, очень заинтересованный возможным исходом этой беседы.
- Ну… - заколебался Кьяккерино, словно подыскивал слова. - Я не понимаю ничего в том, что называют политикой… Я не сомневаюсь, что, благодарение Богу, наши правители делают все необходимое. Но мне кажется, что изгонять столько людей из своей земли - недоброе дело. В последний раз больше тысячи человек покинули Флоренцию, - добавил он тихо, почти доверительно.
Несмотря на преувеличение, эти слова вызвали в Данте надежду на простой народ, хотя речь шла о тех, кто не имел ни голоса, ни прав в принятии государственных решений. Возможно, однажды народ обретет силу и получит необходимый толчок, чтобы воспрепятствовать этим кровавым событиям, порождающим столько страданий.
- У тебя есть друзья среди тех, кого изгнали? - спросил Данте.
