- Если у кого-то во Флоренции нет друзей или родственников среди них, - ответил слуга, - он одинок в этом мире. Кроме того, среди изгнанных всегда были гибеллины. Поэтому… от гвельфов… не может быть ничего хорошего, нет, - повторил он, уверенно кивая головой в подтверждение своих слов.
- И как ты думаешь, что привело к такой ситуации? - спросил Данте, которому было любопытно узнать точку зрения свидетеля, казавшегося беспристрастным.
- Если бы я знал! - воскликнул Кьяккерино, пожав плечами. - Я могу рассказать вам о том, что произошло. Ради знания, чтобы стать таким же ученым, как этот Тель, о котором вы упомянули.
Кьяккерино, глядя на гостя, оперся на палку; он мало интересовался своей работой, но был не прочь дать собственную версию событий.
- Я думаю, что дела были плохи уже давно, хотя, благодарение Господу, казалось, что мир наконец воцарился во Флоренции. Пока нас не настигло это проклятие Пистойи, - грустно произнес он. - Но я полагаю, что вы знаете об этой истории, - добавил он скромно.
- Не думай так и расскажи мне, - попросил Данте с доверительной улыбкой.
Кьяккерино обрадовался возможности рассказать одну из его историй и начал без предисловий.
- Хорошо. Говорят, что это было в Пистойе, где начались ссоры между черными и белыми гвельфами. Кажется, там жил некий мессер Канчелльери, который был очень богат и имел много детей. Беда в том, - продолжал он, подмигивая, - что все они были не от одной женщины, так что дела шли не слишком хорошо у этих сводных братьев… - Он вздохнул, а потом продолжал: - По слухам, одну из этих женщин звали Бланка, а детей, рожденных от нее, называли «белыми».[44] И, как вы понимаете, детей от других женщин стали называть «черными».
Данте знал эту историю, но все было не так просто в итальянской политике. Различия были гораздо глубже, чем эта зараза, пришедшая из Пистойи. Все чаще белые гвельфы протестовали против растущего проникновения папистов, сближаясь с гибеллинами. В противоположность этому, черные были неуступчивее по отношению к остальным, требуя сохранить за собой привилегии. Более неспокойные и аристократичные, хотя заигрывающие с чернью, они открыто помогали папе и поддерживали друг друга; папа даже проклял упрямых белых, противостоявших ему.
- И так как у обеих партий было много родственников и друзей в Пистойе, - продолжал говорить слуга, возвращаясь при этом к своей работе, - дьявол посеял гордыню и ненависть среди них, чтобы пролилось много крови. И, возможно, он остался запертым здесь вместе с этим проклятием, - грустно произнес он, глядя в пол. - Но, кажется, правителей больше волновали возможные события. Так что они возглавили новое правительство города, а чтобы сохранить мир, не придумали ничего лучшего, чем изгнать самых воинственных из семьи Канчелльери из их владений. О Флоренция! Вы знаете, что происходит с корзиной яблок, когда к ним кладут одно гнилое? То же самое произошло в нашем городе. Скоро во всей Флоренции не говорили больше ни о ком, кроме белых и черных. Слушайте… Они не только не примирились между собой, эти из Пистойи, напротив, под их влиянием даже хорошие гвельфы Флоренции разделились на партии! На этом покой закончился.
- Хочешь сказать, что Канчелльери из Пистойи прибыли во Флоренцию, чтобы посеять раздоры среди флорентийских гвельфов? - спросил Данте с интересом.
- Нет, нет! - медленно ответил Кьяккерино. - Флорентийцам не нужны иноземцы, чтобы убивать и совершать преступления. Белые искали убежища у Черки, очень могущественной семьи. Ее главой был мессер Вьери де Черки, живший в сестьере Порта Сан Пьеро; это место, после того что там произошло, называют «скандальным сестьером».
Данте не смог скрыть улыбку. Болтун Кьяккерино не догадывался, что его собеседник был соседом этого семейства.
- Но были соседи, которые желали их гибели - Донати, - продолжал Кьяккерино, - очень древнее, благородное семейство, но, как говорят, без особых богатств и с небольшим влиянием. Только для того, чтобы досадить своим врагам, они превратились в сторонников черных. Их главой был мессер Корсо Донати, - уважительно пояснил слуга. - Храбрый человек, который уже ушел из этого мира, да простит ему Бог его грехи; его последователи называли его Бароном. Он до смерти ненавидел мессера Вьери! - произнес он с чувством. - Он презирал его. Рассказывают, что каждое утро, выходя из дома, он громко кричал: «Что сегодня нам проревет осел из Порты?» - имея в виду мессера Вьери.
