Воспользовавшись тем, что жена стоит и тихо беседует о чем-то с дедом Степочкой, Василий обогнул стороной двор, сад, зашел со стороны речки. Приставив к печке какую-то обгорелую бочку, он тихонько влез наверх — здесь его уже никто не достанет — и принялся за трубу. Он надавил на нее плечом, но труба не поддалась. Неужто придется разбирать ее по кирпичику? Но такая длительная работа в планы его не входила.
«Динамиту б достать, — мечтательно подумал Василий. — Вот бы рвануло! Но где его достанешь?..»
Так он стоял на печке и размышлял, пока не почувствовал, что она вдруг вздрогнула под ним и поехала.
А это дед Степочка. Увидел, что Васька перехитрил их, решил свой резон выставить.
— Ах так? — сказал он. — Ну, тогда покрутись маленько.
Он все сильней и сильней крутил ручку, и печка завертелась ни колесе.
— Останови! — закричал Василий, ухватясь за трубу, чтоб не упасть.
— Нет, ты покрутись! Покрутись!..
Наконец печка не выдержала и рухнула вместе с Василием.
— Ну, добился своего? — спросила Фрося, когда он, красный от кирпичной пыли, выполз из-под обломков. — А теперь давай отсюда, чтоб я тебя век не видела. Да побыстрей, пока я добрая…
Когда Василий, ругаясь самыми черными словами, укатил прочь на своем бульдозере, Фрося опустилась на обломки кирпичей, заплакала.
— Не уберегла я печку, не уберегла. Мамушка, родненькая, ты уж прости меня, горькую…
Она плакала и плакала, не могла успокоиться, хоть дед Степочка и утешал ее:
— Не плачь. Не убивайся. Старое и должно умирать. Чтоб новому жизнь дать. А ты… воспари душой! Над сутолокой всей жизни — воспари! Мать не сумела себя превозмочь, так хоть ты… Не заковывай сердце в кандалы. Дай душе воспарить — Фросюшка…
— И воспарю! — все еще плача, пообещала деду Степочке Фрося. — Воспарю…
Подходило к концу лето, листья на деревьях стали уже понемногу желтеть. Зато в саду налились и созрели яблоки, груши, вишни и сливы. Правда, собирать их было некому, и они обреченно падали в траву, никому не нужные.
Днем и ночью плыл над Лупановкой сладко-приторный запах гниющих плодов. Кто и оставался еще живой в деревне, тем было не до сбора яблок и слив. У них были дела поважнее. И настал наконец день, когда бывший старшина Иван Иванович Заграй распахнул перед Фросей двери новой добротной избы.
— Будь добра, заходи и будь в доме хозяйкой!
Фрося зашла и увидела широкую белую печь, стоящую как раз посредине избы.
— На колесе? — робко спросила она.
— На колесе.
— А где же ручка?
— Зачем ручка? — ответил Заграй. — Век техники. Я ее на фотоэлементе сделал.
— Как это?
— Подойди и скажи: «Печка, печка, повернись!»
— И повернется? — не поверила Фрося.
— Попробуй.
Она подошла к печке и открыла уж было рот, но испугалась чего-то.
— Нет, не могу…
— Ну, чего ты, мам?
Дети обступили ее, тянули за руки.
— Мы уже пробовали. Скажи, не бойся.
Дед Степочка тоже принялся уговаривать:
— Не робей, Фросюшка. Чего испугалась-то? На трибуне и то не сробела, а тут…
Но Фрося никак не решалась. Позади себя она услышала скрип отворяемой двери и обернулась. На пороге стоял Василий. Вид у него был как у побитого, но все еще задиристого петуха. И тогда Фрося решилась:
— Печка, печка, — сказала она, — повернись ко мне передом, к Ваське задом. — Печка, чуть помедлив, неслышно поехала вправо. — Ой, мамушки мои! — всплеснула руками Фрося. — Да что ж это такое? Чудо, да и только!
Заграй стоял у окна, делая вид, что все это вроде его и не касается. Фрося подошла к нему и удивленно, словно бы впервые взглянув на него, спросила:
— Это ты сам сделал?
— Сам, — ответил тот.
— Для меня?
— Для тебя.
— Ой, Ваня! Значит, недаром я тебя во сне видела! А усы? Усы ведь можно и отрастить, правда?
— Отращу, — пообещал Заграй, — и на трубе играть научусь. Чтоб все, как ты хочешь.
Фрося обняла его и тут же при всех поцеловала.
— Не надо ни трубы, ни усов. Я тебя и так люблю.
Только тут Василий, казалось, опомнился.
— Люди! — закричал он. — Где вы, люди? Смотри, что делают? Отца троих детей чести лишают! На глазах у родного мужа амуры устраивают! Так нет же! Не сдамся!
Он вышел на середину избы, стал перед печкой, широко расставив ноги, а руками упершись в бока.
— Печка! — приказал он. — Повернись ко мне передом, к Фроське задом!
Печка даже не шелохнулась.
— Шалишь! — пояснил ему дед Степочка. — Печка ведь тоже себе на уме. Не на всякий голос откликается. И сколько ни кричал, ни приказывал Василий, печка его не послушалась.
— Ну, убедился? — спросил его Заграй. — А теперь давай отсюда подобру-поздорову. И чтоб без всяких фокусов. Поизмывался над беззащитной женщиной — хватит. Теперь у нее есть защита. Смею думать — надежная!
Когда Василий ушел, Фрося затопила печку, напекла блинов — новоселье отпраздновать.
Дед Степочка принес клюквянки, старая Анисья байку маслят собственного засола. Надо уже за стол садиться, хватились — Оксанка куда-то исчезла. Ну, где она опять, бедолажная? Искали, звали — нигде нету.
— Ладно, — сказала Фрося, — садитесь за стол. Семеро одного не ждут. Пускай только заявится, уж я накормлю ее березовой кашей!..
