Виталик — хозяин комнаты. Мама в Тверской области — мать. Конечно, Мишины представления о процедуре следствия не росли из эмпирических данных. Они росли из похождений Эркюля Пуаро и Глеба Жеглова. Но казалось логичным, что и с матерью, и с хозяином комнаты милиция связалась бы в первую очередь. Не говоря уже о соседях.
Мила — подруга. Лучшая, общажно-институтская, в разговоре всплывала регулярно, независимо от темы. Вроде его Игорюхи, только женского пола и, надо думать, не просиживает жопу в квартире покойной бабушки на проспекте Космонавтов. Иначе не командовала бы в тридцать лет своим — чем она там командует. Отделением, филиалом. Уж Милу-то можно найти. Если она до сих пор не спустила на него милицию, вряд ли спустит теперь. Знать бы ещё фамилию. Впрочем, бытовая техника, посуда, немецкая компания, кто-то из начальства — какие проблемы. Осталось выбраться на Малоохтинский и вычислить её там. Помнил бы название брэнда, вообще бы в интернете нашёл за две минуты. Газенваген эспэбэ ру, «Наши сотрудники». Мила, слава богу, это не Оля. Много ль у них Мил на один питерский офис.
Внезапно Миша застыл. Вернее, застыл он ступенчато: сначала остановилась рука, теребившая блокнот, потом глаза, потом дыхание. Только внутри, под свитером и полосатой рубашкой, которую накануне отгладила жена, дёргалось сердце, а под свалявшимися волосами, в коре головного мозга, перекраивалась текущая модель реальности.
Секунд через восемь мозг потребовал кислорода и сахара. Миша очнулся и задышал, и отправил в рот ложку бисквитного пирожного, подсыхавшего рядом с холодным кофе. Прожевав, схватился за ручку.
— Не-факт номер восемь, — прошептал он.
«Со мной не связалась Мила».
— Девять…
«Со мной не связалась мама Веры».
— Десять…
«Со мной не связался…» — он засомневался, кого пустить следующим номером: хозяина Виталика или соседа дядю Геру. Вера точно дружила с дядей Герой. Даже на чай специально позвала, чтобы они с Мишей познакомились. Приятный такой мужик. Вдовец за шестьдесят, по образованию почему-то геолог, при Андропове за торговлю иконами посадили, на зоне стал токарем, в девяностые открыл будку по изготовлению ключей на рынке по соседству. За чаем провозгласил себя «единственным успехом советской пенитенциарной системы». Уходя, звал «ловить вискаря», причём ловить «интеллигентно», «в произвольный вечер». Справиться у него про Веру, в общем-то, не стрёмно, а молчание его, в общем-то, ничего не значит, потому что откуда у дяди Геры его номер? Да и стал бы дядя Гера из кожи вон лезть. Полчаса в жизни виделись. Ментам не заложил — уже спасибо.
Миша скривился, как будто вместо очередной ложки пирожного запихнул в рот лимон.
— Не сходится, — прошептал он. — Не сходится.
Да как же он мог его не заложить? Дядя Гера? Её любимый сосед. Из каких соображений? «Верочка наша как сквозь землю. Милиция ищет — не может найти. Кстати, приходил тут к Верочке Миша, милейший стоматолог. Может, он чего и знает, да только что ж это я буду хорошего человека милицией дёргать по пустякам». Так, что ли, дядя Гера рассуждал в седовласой голове у себя? Нет, ну допустим. Допустим, за время отсидки у него жестокая аллергия развилась на всё правоохранительное. Ментофобия. Бывает, наверно, такое. Или его на зоне приняли — ну вот и куда, Мишка, корифей блатного мира, его там приняли? В токари в законе? С ментами сука западло, а за станок — святое дело?
«…Виталик», — дописал Миша под номером десять.
Виталика он не видел ни разу. Даже о вишнёвости его опеля знал с Вериных слов. Вера ещё, кажется, говорила, что лет сорок ему. Кроме опеля и жилплощадей, имеет «фургончики» с водителями. «Владелец движимости и недвижимости», — так Вера его называла. Мебель перевозит по городу.
Знал ли Виталик о его существовании? Вряд ли. О его существовании, получается, вообще никто не знал, не то что Виталик. Ни Мила, ни милиция, ни мама в Тверской области.
Миша зажмурился от слепящей жалости к самому себе. Пальцы стиснули ручку и заколотили ею по блокноту, пытаясь разогнать сгустившийся стыд — перед собой, женой, трёхлетней дочерью и собирательным образом незнакомых людей высшего сорта, которые были намного круче и никогда не попадали в такие ситуации.
Прошёл, ёлки зелёные. Прошёл, не поднимая глаз. По краешку её судьбы.
Это просветление тире помрачение рассудка тянулось не дольше тридцати секунд. Потом в Мишиной голове резко переключили освещение. Он увидел строчку о краешке судьбы с другой стороны, и его стыд поменял адресата.
«Вера», — вывел он в гуще точек, оставшихся на странице после разгона первой версии стыда.
И тут же зачирикал — остервенело, до дырки в бумаге.
