Первые два магазина пролетели слева, на неудобной стороне. Третий тоже был на неудобной стороне, но лопнуло терпение. Миша вильнул к обочине и встал в хвосте у грузовой газели, припаркованной слишком близко к автобусной остановке. Заглушил двигатель. Выключил дворники. Через пять секунд зад газели расплылся в одну кляксу с домами, деревьями и трамваем, ползущим посередине улицы.
— Всё для дома, всё для семьи… — процедил Миша, застёгивая пиджак, сырой от предыдущих вылазок в дождь.
До магазина было метров шестьдесят наискосок. Миша пробежал несколько шагов по краю проезжей части и пересёк улицу в неположенном месте. Вывеска «ПРОДУКТЫ 24» маячила на углу кремового трёхэтажного дома, в одном из подъездов которого тогда, восемь лет назад, ещё жила Рощина Лиза из произведения «Хорошая». Слова на вывеске были подчёркнуты красной стрелой, упиравшейся в угол, — магазин находился в торце здания.
Под козырьком, на низеньком крыльце, покрытом скользкой плиткой, Миша стряхнул с волос наиболее крупные капли. Вытер ладонью лицо. Внешняя дверь с подмокшей рекламой пива «Балтика» была открыта настежь. На внутренней двери, посреди немытого стекла, за которым угадывалось всё, что бывает под вывеской «ПРОДУКТЫ 24», белел тетрадный листок в клеточку. Детская рука сообщала толстым зелёным фломастером, что «Продаються красивые хомичата. Звонить с 18.00 до 19.45 часов. Цена 14 руб.» На отрывной бахроме семь раз повторялся контактный телефон.
Миша опустил руку, поднятую для того, чтобы толкнуть дверь. Цена 14 руб. потрясла его. Он представил автора объявления — слишком отчётливо, потому что в роли автора оказался сам, в шестиметровой кухне на улице Народной, на жёлтой табуретке, под настенным календарём, в котором они с братом по очереди зачирикивали дни, оставшиеся до московской олимпиады. Он держал в руке зелёный фломастер из чехословацкого набора, причём держал неправильно, просунув между средним и безымянным пальцем. В школе за такое ставили два по прилежанию, оставляли после уроков и сажали переписывать учебник правильными пальцами, но тут, на кухне, можно было сосредоточиться на содержании и выводить «Цена 14 руб.», облизывая сохнущие губы и до слёз жалея себя подсадным взрослым сознанием, которому было наплевать, что никаких хомячков у них с братом никогда не было, а душераздирающую цену, если по-хорошему, следовало деноминировать до четырнадцати копеек.
Миша бережно оторвал от объявления два телефона, сунул обрывки в карман пиджака и снова поднял руку, чтобы открыть дверь, но стоило коснуться немытого стекла кончиком первого же пальца, как дверь отдёрнулась сама. Её открыла Вера в очках без оправы. Она коротко постриглась и покрасила волосы в чёрный цвет. Миша сделал автоматический шаг в сторону, пропуская выходящего. Вера невозмутимо воспользовалась этим шагом. Её глаза скользнули по нему, задержавшись на долю секунды или не задержавшись вообще, её бесстрастное лицо никак не изменилось, она не замешкалась и не заспешила — она просто прошла мимо, потому что под маленьким козырьком всё равно не хватало места для двоих, и остановилась в трёх шагах от крыльца, на краю асфальтовой дорожки, и там ловко распахнула зонтик, висевший у неё на запястье свободной руки. Другая рука держала пакет, набитый продуктами. Оттуда торчал апельсиновый сок, который всегда стоял в углу половинчатого стола на Радищева. Рядом торчал стандартный белый батон, которого на Радищева не было никогда.
— Вера! — позвал Миша.
Выждав или не выждав мгновение, она обернулась и посмотрела на него из-под зонтика теми же бесстрастными глазами.
— Вы ко мне обращаетесь? — сказала она голосом, очень похожим на свой, но немного ниже или немного выше, или немного резче.
Вокруг больше никого не было, дверь с объявлением про хомячков давно захлопнулась, лил дождь, ближайшие видимые люди проезжали мимо на очередном трамвае, а главное, Миша глядел прямо на неё и даже непроизвольно шагнул в её сторону, и теперь стоял правой ногой на дорожке и левой на крыльце. Он обращался к ней.
— Я к тебе обращаюсь, Вера, — сказал он голосом, очень похожим на свой, но заметно выше и ещё ледяней.
Она терпеливо улыбнулась.
— Вы с кем-то меня путаете, — в этот раз голос точно был ниже. — Меня не Вера зовут. И я вас раньше не видела. По крайней мере, не припомню.
Зонтик два раза обернулся вокруг своей оси. Она явно выжидала, когда Миша осознает ошибку и начнёт извиняться. У себя в голове он так и поступил, и там же в голове прослушал «ничего страшного», сказанное этим новым голосом ниже прежнего, и в голове же смиренно проводил взглядом её фигуру, наряженную в дикий кожаный плащ. Он провёл эти мысленные эксперименты уже через пять минут, несколько раз подряд, а потом повторял ещё бесчисленное количество раз, три года напролёт, — пока то, что произошло на самом деле, не стало казаться обрывком ночного кошмара.
