— Ну и ну, — восхитился Афанасий. — А черт-то поумнее будет, чем даже… — однако поглядев в бледное лицо бедняги Резникова, который вдруг понял, что никакого плана не было и придется доложить его сиятельству, что черти не собирались его спасать, а попросту вышли из-под контроля и творили, что хотят, Афанасий осекся и не стал продолжать свою мысль.
— Вот что, — вместо этого сказал он сослуживцу, — дело было так: я заподозрил ту девицу в нехорошем. И по моему приказу черти наши следили за ней и бросились на защиту его сиятельства и дражайших гостей. Я тоже вступил в бой, а вы защищали гражданских. Всем ясно? — он обвел троицу взглядом.
Черти склонили головы.
— Ну конечно! — обрадовался Резников, и его лицо приобрело, наконец, нормальный цвет. Он прихлебнув из бокала и засунул в рот одновременно кусок сыра, ветчины и севрюги. Афанасий глотнул коньячка и махнул чертям рукой, разрешая приступить к трапезе. А вскоре канцелярских колдунов попросили в кабинет его сиятельства с докладом.
— Баклажку не позабудь, — велел Афанасий Владимиру.
Чертовка, несмотря на все ухищрения, помалкивала и называть имя хозяина отказывалась категорически. Кто провел ее в зал, тоже выяснить не удалось. Ошейник охватывал ее талию и оказался простой цепью, без каких-то личных признаков сотворившего его колдуна.
— Попрошу тебя, Афанасий Васильевич, — зевнув, произнес граф, — еще раз посетить мой дом. Отдохни покамест, а утром снова применишь свое оружие. Нужно дознаться, кто ее подослал. А на ней приказ особый, заклятый. Так просто его не сломить.
— Дознаемся, — ответил Афанасий. Он едва стоял на ногах, а Резников и вовсе дремал на скамье в каземате графского дома, где стояла клетка.
Вернулись домой за полночь. Черт погрел воды и распарил уставшие ноги хозяина.
— А что, не так уж и плохи эти ассамблеи. Не скучные, — заметил Афанасий и погладил черта по макушке, — ну, что, чертяка, думай, что хочешь на свои пятьдесят рублей. Что пожелаешь, то тебе и купим. Жратвы, красивой одежды, новое одеяло… Выбирай. Заслужил. Тем более что работы у нас непочатый край.
1924 год
Филипп Артемьевич никак не мог заснуть. Жена его уже давно видела сны, тихонько свернувшись в самом углу широкой супружеской постели, а он все ворочался с боку на бок: удобное положение никак не удавалось найти.
Он не понимал, что не так. То ли изжога его беспокоила, то ли начиналась мигрень. Или давление? По шее, лицу и голове ползали крупные мурашки, хотелось одновременно и почесаться, и умыться горячей водой.
«Нервы, это точно нервы».
Сын его, Аркадий, две недели назад приехал на каникулы, и супруга, чья любовь к единственному ребенку едва не доходила до безумия, держала в напряжении весь дом. От последней горничной до самого хозяина поместья.
Не удивительно, что парень так избалован. Не знает ни в чем отказа. И меры не знает.
Филипп Артемьевич перевернулся на другой бок. Надо выпить лавандовых капель, иначе не уснуть.
— Анонимус, — тихонько, чтобы не разбудить жену, позвал он. Обычно этого было вполне достаточно, чтобы фамильяр появился спустя несколько секунд, ну или минуту, если был чем-то занят по дому. Как правило, он находился поблизости, пока хозяева не заснут.
Но прошло две минуты, а Анонимуса все не было.
Филипп Артемьевич со вздохом встал. Если фамильяр не пришел, значит он не может прийти. Что-то не дает ему откликнуться на зов.
Точнее, кто-то.
Филипп Артемьевич давно подозревал, что Аркадий использует фамильяра неподобающим образом. И когда сын вошел в возраст, при котором плоть у мальчиков, бывает, затмевает разум, много раз говорил ему, что так поступать недостойно. Какие бы смазливые личины — а женских личин у Анонимуса было предостаточно — не показывал черт, поддаваться соблазну такого рода недопустимо. Филипп Артемьевич знал, что многие отцы семейств не только дозволяли своим сыновьям такое непотребство, но и поощряли его. Так неразумный отрок не будет путаться с девицами и не наградит род байстрюками или, того хуже, не выберет себе неподходящую партию, если придется жениться, чтобы скрыть позор девицы.
Но сам Филипп считал, что воздержанность для колдуна — основа его дальнейших успехов.
Однако, благодаря потаканиям супруги, четырнадцатилетний Аркадий ни в чем не знал меры. И, скорее всего, не отказывал себе в плотских утехах.
Что же. Самое время застать его за запретным делом и как следует отругать, чтобы отбить охоту к подобным развлечениям.
С такими мыслями Филипп Артемьевич направился к спальне сына.
Рывком открыл дверь и остановился, нахмурившись.
Спальня оказалась пуста. Даже кровать не тронута — похоже, Аркадий еще не ложился. Но что он делает в такой поздний час? Да еще и с Анонимусом?
