— Не волнуйтесь. Взгляните на ситуацию твердо. И трезво. Палеолог — он считает себя большим человеком — вас просто не примет. Его подчиненные в Державной комиссии — чиновные мошки, «карандаши», ничего не решают. Посол наш очень озабочен приездом Врангеля и тонкими дипломатическими маневрами, как примирить крайних и здравомыслящих монархистов. Да и как он остановит кампанию, которую сам санкционировал?! Камень покатился с горы.
— Но что вы посоветуете мне? — профессор сделал ударение на слове «мне».
— Плетью обуха не перешибешь, дорогой Виталий Николаевич. И еще — простите великодушно. Утверждают, будто сын ваш — один из организаторов этой коммерческой операции.
— Не сын он мне! Не сын! — вскричал Шабеко. — Я рву с ним. И стану бороться с его преступной кампанией повсюду. И здесь, и в Париже, — где смогу поднять голос. Igni et ferro! Igni et ferro! — Огнем и мечом! — Он внезапно замолчал и пристально посмотрел на Белопольского: — А все же: смогу ли я рассчитывать на вашу помощь?
Николай Вадимович замешкался с ответом.
— Но я не знаю, право... Как?.. Чем я смогу быть полезен, — бормотал он, застигнутый врасплох неожиданным поворотом дела и прикидывая, есть ли смысл блокироваться с этим неистовым человеком, чья политическая платформа ему совершенно неизвестна. И как посмотрят на это общественные круги. Пока он здесь, надо с волками жить — по-волчьи выть. Когда еще он сумеет в Париж выбраться... Нет, им не по пути. Однако профессор возбужден и способен на необдуманные шаги. Долг порядочного человека — остеречь его.
— Впрочем, подумаем, посоветуемся... И вы ведь еще не знаете, что предпринять, — сказал он как можно убежденней, — мы подумаем... Подумаем вместе, дорогой Виталий Николаевич. Крепитесь: две головы всегда лучше, чем одна. Можете располагать мною.
— Спасибо, Николай Вадимович, — растрогался Шабеко. — Вы поступаете, как настоящий христианин... Мы еще повоюем, князь!..
Из дневника профессора Шабеко