Однако и после нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, с которого началась Вторая мировая война, Франция имела возможность нанести нацистам серьезный удар. Это откровенно признавали сами немцы, в частности, начальник их штаба сухопутных войск генерал Ф. Гальдер.
«Если бы французы сумели верно оценить ситуацию и использовать то обстоятельство, что вермахт был скован в Польше, то мы не смогли бы помешать им форсировать Рейн и угрожать Руру, который являлся ключевым фактором для немецкой обороны», — заявлял он. Этого, однако, сделано не было. Чем объяснялась подобная пассивность? Прежде всего, исключительно оборонительным характером французской военной доктрины, которая допускала наступательные операции лишь в случае ответных действий на нападение противника. «Только после того, как нам будет нанесен первый удар… мы рассмотрим возможность наступления или контрнаступления», — откровенно говорилось в докладной записке генерального штаба. То, что первый удар может оказаться решающим, как это произошло в мае 1940 года, французским генералам, «зависшим» в Первой мировой войне, просто не приходило в голову. Из немецкой тактики блицкрига, впервые опробованной в Польше, командование извлекло лишь один урок: помочь союзнику невозможно. Уже в начале сентября главнокомандующий Гамелен записывал в своем походном журнале: «Будем откровенны, Польше — конец» (генерал выразился сильнее). И все попытки политического руководства (надо признать, не слишком решительные) как-то оказать союзнику поддержку наталкивались на бездействие командования, словно на непробиваемый монолит.
Выше мы уже рассматривали концепцию «странной войны» и не будем на ней останавливаться. Она лишь позволила отложить катастрофу во времени, но не избегнуть ее. Действительно, если бы после захвата Польши Гитлер сразу повернул на запад, в сложившейся тогда ситуации исход был бы тот же, тем более с учетом того, что Франция в тот момент не располагала ни бомбардировочной авиацией, ни бронетанковыми дивизиями. Но могла ли Битва за Францию вообще развиваться по-иному, могла ли страна избежать разгрома или хотя бы оказывать более длительное сопротивление? Здесь возникает вопрос о причинах поражения и ответственности за него. Им задавался в тот момент, наверное, каждый во Франции, но для простых людей возможность получить ответ осложнялась не только потрясением от внезапной катастрофы, но и отсутствием полной и достоверной информации о произошедшем.
Режим Виши, как мы видели, возложил всю ответственность за военное поражение на республику и проводимую ей политику, в частности на реформы Народного фронта. Это объяснялось не только идеологическими причинами. Многие представители военного командования (хотя отнюдь не все) стали опорой режима, заняли в нем руководящие посты и постарались использовать свое положение, чтобы снять с себя вину за допущенные в ходе Битвы за Францию ошибки и переложить ее на других, то есть на гражданские власти. В показаниях, которые генералам после войны пришлось давать на судах и следствии, бросается в глаза их спаянность, кастовость, корпоративный дух, они откровенно выгораживали друг друга и, разумеется, маршала как старшего по званию. Тем более приложили они все усилия, чтобы скрыть и исказить правду, когда находились у власти. Для осуждения и дискредитации республики в ход была пущена вся вишистская пропагандистская машина, и в условиях тотальной цензуры голоса несогласных с этим беспощадно заглушались. Одновременно — с одобрения немецких оккупантов — французам внушалось чувство вины за произошедшее и военный разгром преподносился как заслуженная кара за то, что они хотели жить лучше и боролись за это.
Но как ни старались нацисты и их французские пособники навязать населению свою точку зрения — запретить людям думать они не могли.