Часовые неотрывно разглядывали окрестности в бинокль, пока маленький отряд совещался, как быть дальше. Решили переждать эту ночь и утро в Пещерах, в трех или четырех часах пути через лес по бездорожью. Нужно было взять веревки, чтобы с их помощью карабкаться на скалы, свести багаж к минимуму, часть пути идти руслом ручья по ледяной воде… «У них есть собаки? — спросил кто-то. — Если есть, разрешите мне прикрывать вас сзади, я их убью».
— У них нет собак, — сказала Крепина, — иначе мне бы сообщили. В Пюисеке не спускают с них глаз. Если бы взгляд мог убивать, они уже были бы мертвы.
И, наклонившись к Крепену:
— Я возьму зеркало, это все ценное, что у нас есть. Ты завернешь его в одеяла и привяжешь мне за спину.
Проведя ночь в Пещерах, они на следующий вечер собирались присоединиться к отряду из Тивла-Ривьера.
Пещер не было ни на одной карте, кроме плана Убежища. Из Рассветного озера уходили под проливным осенним дождем, белесой завесой окутывавшем горизонт, под печальным покровом пожелтевших листьев. «Словно день поминовения усопших, — подумала Анжела, — только без кладбища, без цветов, одни только мертвые на всей земле…» Энергичный парень в берете нес вместе с ней корзину с инструментами, за спиной у девушки висел большой железный котел, почерневший от огня; парень горбился под тяжестью узла и часто перекладывал ружье с плеча на плечо. Его безбородое лицо дышало решимостью. Он подшучивал над Жюльеном Дюпеном, который шел следом за ними, стараясь не шуметь. «Скоро победа, эй, Жюльен! Я продолжу учебу в Школе искусств и ремесел, ты переедешь в Париж, приглашаю тебя с женой на танцы в первое воскресенье после освобождения!» Жюльен по-глупому переживал, что товарищ говорит слишком громко, ему казалось, что за стеной дождя за ними следят невидимые уши и заряженные ружья.
Дюпен сильно изменился, убежденный, что «такая жизнь», фантастическая, полная трудностей, пропащая, долго не продлится; на самом деле он боялся лишь неизвестности, но поскольку неизвестно было почти ничего, страх затаился где-то в глубине души и Жюльен практически перестал его замечать. За пазухой он держал бельгийский револьвер — пуля в сердце, должно быть, причиняет не больше боли, чем зуб, вырванный после укола в десну. Он споткнулся об упавшее дерево и ответил неудачно: «Я не люблю танцы, но, когда мы сможем пойти в кино на Больших бульварах, дружище, вот это будет нечто…» Он вспомнил жену и споткнулся снова, ох, черт! Студент Школы искусств и ремесел обернулся: «Кофе со сливками или вермут со смородиной?» Дюпен рассмеялся: «Деревянный крест или яма с негашеной известью?»
— Может, хватит задирать друг друга? — не выдержала Анжела.
— Но мы же шутим.
Пещеры в середине холма можно было найти, лишь зная, на какой выступ ориентироваться, где пробраться через кусты. В узком мрачном туннеле свет факела выхватывал из темноты растрескавшиеся камни, зияющие провалы, где сгущалась тьма. Силуэты чудовищ, людей и животных возникали и тут же исчезали, а может, всего лишь мерещились. Ноги мягко ступали по песчаному руслу пересохшего подземного ручья. Низкие своды подземного собора пропускали рассеянный свет через трещины в скале, уходившие в небо. Под проемом наверху растеклась черная лужа дождевой воды, похожая на расколотую звезду; в ней, змеясь, отражалось серовато-розовое небо. Холодный, влажный воздух, тяжелый от окружающих скал, в котором не ощущалось никакого дуновения жизни — тишина, давящее спокойствие, забвение, потустороннее, вечный покой смерти, не вполне смерти, а сна без видений, без тепла, без времени…
Шаррас заговорил первым, чтобы рассеять гнетущие чары: «Поразительно, это лучшие катакомбы, какие я видел. Не хватает только соответствующей обстановки. Если кому не нравится, пусть посмеет возразить!» Его голосу ответило эхо, он разбудил другие голоса и смех. Чтобы хорошо слышать друг друга, нужно было говорить тише, чем обычно. «Чтобы нас тут найти, надо хорошенько постараться…» Свечи горели точно в храме, озаряя слабым светом скалы и разгоняя тьму. Потрескивал костер, на котором в котле грелось вино. Пятнадцать лиц в его бледном свете возвращались к обычной жизни. После ужина стали обсуждать возможный риск завтрашнего предприятия.
— Переходить через дорогу между мостом и фермой опасно. Наверняка охраняется. Кто знает, есть у них мотоцикл? Будем перебираться по одному, в тумане, под прикрытием боевой группы.
— Если не получится, — предложил Жюстиньен, — я за то, чтобы напасть на ферму всеми силами, как бешеные, их там не больше, чем нас, мы их уничтожим.
Эхо отчетливо повторило: «…мы их уничтожим…»
— Даже камни не сомневаются, — пошутил Жюстиньен.
(«…не сомневаются…»)
Где-то капала ледяная вода, отмеряя секунды.