Он умел сварить пищу на медленном огне, не затрачивая много дров, предсказывал точнее иного барометра погоду… Однажды, когда батальон перешел Дон и бивуаком расположился отдыхать, Нефед проснулся ночью и растолкал командира. «Товарищ капитан, а, товарищ капитан? Люди замокнут, дождь будет окладной». — «Почему? У тебя, прости, грыжа, что ли?» — удивился Костров. «Слава богу, такую болезнь не носил. А дождь будет. Вот, слышите, вороны на ветлах кричат. Дождь накаркают. Животы у них болят». Кострову было невдомек, откуда он знает о болящих животах у ворон, но дождь под утро и вправду пошел ливневый.
Это из недавнего прошлого Нефеда. А сейчас и капитан Костров, и он, Нефед Горюнов, и еще семь бойцов торопились на правый фланг. «Вот бы пошевелил старина мозгами, глядишь, и удумал бы, как взнуздать огонь», — подумал Костров и на ходу спросил:
— Нефед, мы останемся сегодня живы? — Он надеялся этим вопросом побудить бойца к сильным переживаниям, напрячь энергию.
— А куда же денемся? — в свою очередь, спросил Нефед и неожиданно жалостно сознался: — У меня куча детишек. Грешно оставлять сирыми.
— Огонь жуткий… Как с ним совладать?
— С огнем борются огнем.
Костров замедлил шаги, оглянулся, дивясь его исполненному мудрости решению.
— Как же пойти против огня огнем? Где его добыть? Тол, что ли, будем рвать или последний бензин из машин сольем?..
— Еще чего удумали! — насмешливо возразил Нефед. — Огонь сами добудем. Дармовой.
Костров чуть не проговорился, уж не собирается ли он, как в древности, тереть камень о камень, но устыдился быть вновь осмеянным, лишь спросил: — Каким образом добудем?
— Обыкновенным. Ветер–то не шибкий, совсем утихает. Подпалим ковыль и встречным огнем, дымами заглушим, — пояснил Нефед и впервые, кажется, встревожился: — Товарищ командир, давайте бегом. А то прозеваем…
Они прибежали на правый фланг, когда уже работа здесь шла отчаянная. Солдаты успели накидать со дна траншей кучи мокрого песка вокруг позиций, засыпая им ковыль.
— Правильно, ребята! — одобрил капитан Костров и посмотрел на Нефеда: — Начнем?
— Давайте спички, а то у меня кремневка, муторно долгая на разжиг.
Он подошел к краю густого ковыля, потрогал гладкие и пушистые, как чесаный лен, метелки.
— Красив, а на корм не идет. Бывало, мучаешься–мучаешься, с огорода сдираешь осот да повилику. Все руки в ссадинах, а не напасешься травы. Корову ставил на подвесы… Дрянь трава. Да уж гори — не прогорай! — озлобясь, крикнул Нефед и поднес спичку к корню.
Занялся ковыль, сизое, еле видимое пламя, как от горящего спирта, поползло. Поползло все дальше, вперед, навстречу стеною идущему огню.
Ковыль был подожжен в разных местах. Дым ел глаза, душил, нечем стало дышать. Кто–то закашлялся до хрипоты, другой чертыхнулся, дескать, пропади она пропадью, эта затея…
— Ничего, протерпим. Свой огонь не опаснее, чем чужой, — сказал Костров. — Вон бога, то есть Нефеда, благодарите.
Со взгорка бежал Геннадий Нечаев, ставший в батальоне связистом. Запыхавшимся, еще слабым издалека голосом позвал:
— Товарищ капитан, вас первый номер требует!
Костров знал, что первый номер — это командир полка, и побежал опрометью.
— Что предпринимаете в борьбе с огнем? — спросил командир полка и, словно желая опередить всякие жалобы и запросы, продолжал: — У нас тут тоже жара африканская. Боды не ждите. В бочках не навозишь. И перепахивать нечем. Своими силами…
— А мы и так своими силами, — ответил Костров. — И почти управились.
— Как управились? Да вы что — в своем уме? Одумайтесь! Горите, понимаете — горите… Пожар на ваши позиции валом валит.
— Вижу, — ответил Костров. — Но мы совладаем, огонь уже гоним прочь… Что, не понимаете, каким манером? Да свой развели, встречный. Прямо от окопов… Ну, и сила силу ломает!
Командир полка, повременив, сорвавшимся от напряжения голосом добавил:
— Немцы скоро пустят танки. Ждите и…
Голос прервался.. Как ни домогался Костров звать первый номер, телефон молчал.
— На линии порыв… — виновато и сокрушенно сказал Нечаев, — Я, товарищ капитан, махну. Я мигом исправлю.
Он схватил катушку, приторочил ее на спину вместе со своим телефонным аппаратом и побежал на тыловые позиции.
Встреч идущие огни столкнулись невдалеке от траншеи, разбушевались, будто злясь и свирепея друг на друга. Стонущее пламя выхватывало космы огненного ковыля и кидало кверху. И дым и огонь теперь тоже поднимались к небу.
Укрощенный впереди огонь, однако, не хотел смириться, жадно искал новую сухую пищу, и люди Кострова не заметили, как пожар перекинулся на ближние тылы. Для позиций батальона этот огонь уже был не страшен. Капитан мог бы послать несколько бойцов тушить степь в тылах, но его тревожила возможная танковая атака.
На много верст вокруг занялась степь, темно–бурый, удушливый дым наползал в траншеи и окопы. Казалось, сам воздух источал огонь, и люди, не в силах превозмочь духоту и въедливую гарь, поминутно припадали на дно окопов, дышали сыростью земли.
«Черт знает что, и связи нет… Может, придется огонь артиллерии на себя вызывать», — подумал он, мрачнея.
