Шел километров пять прямиком через нескошенные поля, через пашню, шел, все уторапливая шаги, боясь, быть может, не столько преследования стражи, как света огней, мигавших позади на станции, паровозных гудков: шум движущихся эшелонов казался таким близким, что поезда будто сорвались с рельсов и гнались за ним. Немного успокоился уже вдали, в овраге. Темнота сплотнилась тут кромешная — даже взошедшая луна еле мерцала своим неверным холодным светом. Левка присел на выгоревшую за лето жесткую траву, облизал невесть когда прикушенные до крови губы и обдумывал, куда ему податься. Выбрать место, где бы упрятаться! стало для него задачей нелегкой. Земля большая, а места ему нет. Подмывал соблазн махнуть в Добринку или в Грязи, но удерживало то, что в городах и на станциях ему долго нельзя вольничать: никто не пустит на постой, а за такими, как он, не имеющими ни паспорта, ни воинского билета, следят на каждом шагу. «Не пробраться ли задворками к отчему дому? Мать примет, конечно же примет — все–таки мать», — но, подумав так, Левка усомнился: где, как не дома, в первую очередь станут его искать. Ведь не раз же милиция устраивала на него облаву, подкарауливая у дома на сонной заре.
«Старая ведьма спугнула. А так бы лежал в стогу… Уж я тебе, развалина, отплачу…» — подумал Левка, злясь на жену Митяя. Не мог он простить и тем, кто собрался у стога, ширял в него чем–то тупым, и потом, вытащив его из соломы, надсмехался, плевал в лицо. На время приглушенная обида вспыхнула в нем бешенством. «Погодите, я вам покажу, вы узнаете Левку, какая у него рука!»
В таком роде думал он, как будто перемалывая стиснутыми зубами и тяжкие, загнанные свои воспоминания, и всех, кто стоял на его пути, но близость рассвета спутала, наконец, его мысли.
Паршиков устало, чувствуя от недосыпа ломоту в теле, встал, медленно побрел краем оврага. Он знал, что эта впадина тянется вплоть до Ивановки. И вдруг ему пришло на ум уйти на заброшенные выселки, спрятаться на мельнице. Там никто не живет: мельница старая, разваленная, воду можно пить из пруда, а картошки подкопать пустяки — кругом огороды.
К утру Левка добрел до мельницы, устроился на верхнем подмостке, изредка оглядывая в щель и пруд, и проходящую вблизи дорогу.
С неделю пролежал он в своей берлоге, выходя на поиски еды сперва по ночам, потом, обвыкнув, — в светлое время.
Как–то по неезженой дороге мимо мельницы проходила Верочка, неся на палке через плечо ведерко. Густели сумерки, но Паршиков сразу узнал ее в лицо. То ли уморенная ходьбою, то ли потехи ради она присела у пруда, тихого в предвечерье. Посидела немного, наклонилась, окунула руку — теплая и мягкая вода обрадовала ее. Верочка из–за спины осмотрелась: никого нет, покойно кругом — скинула сандалии, почесала коленку, потом шлепнула ногами по воде, опустила их, подоткнув юбку повыше.
Сверху через щель Паршиков разглядел ее белые ноги. «Деваха… Поспела… Да, поспела… Вот возьму сейчас… Возьму…» — ударило в голову. Он в напряженном рывке соскочил с подмостка, громыхнул доской, на миг замер, прислушался и, осклабясь, перемахнул через разбухшие в воде бревна. Во всем теле билось одно: «Не встала бы, не ушла…» И полз канавой вдоль дороги к пруду. Полз по жгучей крапиве, не чувствуя ее жалящих ожогов, полз и думал: «Теперь не уйдешь. Возьму! Будешь сопротивляться — покажу нож… Враз смякнешь». И Паршиков нащупал за голенищем рукоять ножа.
Верочка загляделась на пруд. Закатное солнце сквозно просвечивало частый тростник и, как бы разбиваясь, тоненькими, плотными лучиками уходило в воду. И даже там, в толще воды, струились, не сразу меркли эти яркие, радостные нитки.
«Вот бы Алексею написать, — улыбка тронула губы Верочки. — Красотища какая! И тиха-я… Поди, отвык он там, среди пуль, от покоя… Чудной, говорил: совсем не страшно, не переживайте, мол. А как утерпеть, не переживать? Вторую неделю молчит. Уж не в беде ли? — Верочка грустно вздохнула, опять поглядела на пруд: лучики пропали, вода потемнела. — Домой пора», — подумала Верочка и хотела было встать, как сзади навалилось что–то тяжелое, страшное, пыхтящее…
Паршиков сгреб Верочку и, почувствовав под рукой упругое тепло груди, начал медленно заваливать ее на траву.
— Ой, спа–аси–ите!.. — благим голосом закричала Верочка, но дрожащие руки сдавили с такой силой, что перехватило дыхание. Эти руки начали шарить по коленям, по ногам… Потом шершавые губы заскользили по шее, по лицу, впились в щеку.
Верочка изо всех сил, упираясь локтями в землю, вцепилась в чужую хрипящую шею, вывернула свое лицо и увидела над собой налитые кровью глаза Паршикова.
Страшный испуг ударил ее, но и породил ответную силу. Сжалась Верочка для рывка, но Паршиков в новом порыве придавил, расщемляя коленями ее ноги и комкая юбку. Верочка рвала зубами не то лицо его, не то руки и задыхалась под тяжестью. Вдруг на мгновение эта тяжесть ослабла, приподнялась… Паршиков отнял руки, пытаясь расстегнуть ремень.
«Известь!» — спасением ворвалась в сознание мысль.
